Мы были весьма ограничены в том, что нам разрешалось делать. Одного за другим я хватал этих парней, прижимал их к стене и впивался в их лица, словно мог вырвать легкое. Но все было не так, как в кино. Нам нельзя было никого бить до тех пор, пока он не сломается, или подключать автомобильный аккумулятор к соскам, или подвергать кого-то обработке водой, чтобы докопаться до правды.
Поэтому приходилось проявлять изобретательность. Настоящие плохие парни знали, что нам разрешено делать или не делать. Они вели себя как крутые, зная, что я не могу их тронуть, поэтому особо времени на них не тратили; для настоящих допросов мы отправляли их в Балад.
Однако парни, которые, возможно, были новичками во всем этом, или не были такими жесткими, не понимали, что нам нельзя их пытать или бить. Они легко пугались, и я видел это по их глазам, если они еще не утратили контроль над своими кишками.
Этих парней отделили от остальных и отвели в другую комнату, где им предложили еду и воду. Я сыграл в старого доброго полицейского, вежливо поинтересовавшись, не знают ли они чего-нибудь о настоящих злодеях в этом районе.
Я как раз допрашивал одного из них, когда снаружи раздался яростный радиовызов от одного из моих парней. Он вместе со своим напарником преследовали боевика, который только что забежал в пристройку, примыкавшую к дому, в котором мы находились.
Через несколько мгновений, когда я затаил дыхание, по ту сторону стены раздались звуки выстрелов. Еще через несколько ударов сердца дом сотряс громкий взрыв.
— Надеюсь, никто из моих парней не пострадал, — прорычал я по-арабски, обращаясь к стоящему передо мной пленнику. Однако эта надежда вскоре развеялась.
В помещении, куда забежал парень, не было прохода в основное здание, где мы находились. Не имея иного выхода, он повернулся лицом к операторам с гранатой в руке. Те выстрелили в него, и боевик рухнул на землю, однако взрыва не последовало — до того момента, пока один из спецназовцев не подошел и не перевернул его тело ногой. Умирая, человек успел вытащить чеку из гранаты, поэтому когда его тело сдвинулось с места, она взорвалась.
Ближайший к боевику спецназовец, Кевин Т., был тяжело ранен. Второй оператор, Брайан С., был заслонен от взрыва своим напарником и остался невредим. Тем, кто находился в доме, повезло, что из той комнаты не было прохода в ту, где сидели мы, иначе террорист мог оказаться среди нас, извлекая чеку.
Стресс был ужасным, но мне нужно было сосредоточиться на том, чтобы не стало еще хуже. Когда медик доложил о состоянии Кевина и сказал, что он в плохом состоянии и нуждается в немедленной эвакуации, мой ответ был сердитым и коротким.
— Да мне насрать! У меня есть еще шестьдесят человек, за которых я отвечаю!
Конечно, я не это имел в виду. Я был близок с Кевином, но просто не мог позволить ему влиять на меня, когда на кону стояли жизни других людей. Поэтому я перевел тумблер в положение «Выкл.» и отключился от эфира.
Немедленно вызвали санитарный вертолет, но прежде чем я разрешил бы ему приземлиться, мы должны были убедиться, что нас больше не обстреливают. Летчик оказался бы под огнем, а я не хотел повторения ситуации в Сомали, когда падает второй вертолет.
Через несколько минут новости стали еще хуже, когда перекличка показала, что один из моих операторов пропал без вести. Мое сердце упало. Неужели его подстрелили, и он лежит где-то в темноте?
Стрельба уже стихла, звучали лишь редкие выстрелы. Но я не знал, ушли ли боевики или перегруппировались где-то, например, в домах, окружавших нас с трех сторон.
Возле нас по-прежнему на большой скорости сновали машины. Когда мой офицер огневой поддержки спросил, что он должен с ними делать, я ответил:
— Уничтожь любую, если ее нужно уничтожить. Если она представляет угрозу, она должна умереть.
Я также сообщил ему, что, по моему мнению, находится достаточно близко, чтобы представлять угрозу. Таким образом, я мог выполнять свою работу, а он — свою, не переспрашивая меня каждый раз.
Это было самое подходящее время, чтобы отправить поисковую группу обратно к последнему известному месту нахождения пропавшего оператора. Чуть позже они доложили, что нашли его, и с ним все в порядке.
На самом деле, если бы не тяжелая ситуация с тяжелораненым, которого нужно было погрузить на вертолет, ожидавшего разрешения на посадку, их сообщение могло бы вызвать улыбку. Они обнаружили пропавшего человека в поле, разговаривающего с коровами. Да, с коровами. Судя по всему, он был «не в себе», но причины этого пока были неизвестны.
Вскоре его перевели в дом, где его усадили и дали воды. Боец разговаривал так, словно у него был тяжелый случай обезвоживания, которое может вызвать галлюцинации и «спутанность сознания». Он определенно был в замешательстве, но у меня не было времени спрашивать, почему он решил, что коровы могут оценить его переговорные навыки в разгар перестрелки. Я собирался отправить его на санитарном рейсе вместе с Кевином.