«…Чрезвычайная скромность обихода, органическое отвращение к использованию своего положения для повышения жизненного благоустройства были очень характерны для моих дорогих родителей. Тогда мне это качество казалось раздражающим чудачеством. Зачем жить в разваливающейся даче, перевозя туда каждую весну ломающуюся мебель из города, когда можно «как все» завести удобную дачу с водопроводом, гаражом и теннисом? Зачем вызывать каждый раз дежурную машину из гаража, когда «все» имеют свои «персональные» с шоферами, обслуживающими мелкие нужды всех членов семьи? Почему не так просто написать записку о путевке в Гагры или о пропуске в ложу театра?
Теперь я понимаю, какими устойчивыми моральными качествами надо было обладать, чтобы не поддаться на разлагающую легкость получения «благ»….Мать еще более старца проявляла совершенную нетерпимость ко всякого рода излишествам», — писал Глеб Петрович Смидович. В конце 30-х годов он был репрессирован и реабилитирован только после смерти Сталина.
В последние годы своей жизни Петр Гермогенович был очень одинок. «…Моему старику было уже под шестьдесят, — вспоминал его сын, — зимой, далеко за полночь засиживаясь в своем кабинете, старец откладывал «дела» и открывал какую-нибудь библиографическую естественно-историческую книжицу, добытую им бог весть с какой пыльной полки букиниста (букинистическая лавочка была рядом с нашим переулком, на Воздвиженке). Там же старец доставал и ноты: как-то появился клавир Тангейзера, Кореолан и Леонарта и еще что-то в том же роде, чуть ли не сонаты Гайдна. Другой музыки старец не вкушал. Бывало, заглянешь к нему перед сном, а он сидит, погруженный в рассматривание какого-то необыкновенного издания Элизе Реклю — «Человек и земля» или редчайшего атласа цветов в красках. «Знакомо ли тебе ощущение особенного удовольствия, когда ты открываешь новую, еще не читанную тобою книгу?» — помню его вопрос.
…Он не был общителен по натуре….поле его жизненных интересов было далеко от понимания людей его круга. А его все больше привлекала природа, цветы, птицы. И все больше, видимо, тяготился он людьми, может быть, потому, что большинство их искало у него разрешения всяких своих суетных забот».
Острый сердечный приступ настиг Петра Гермогеновича утром, когда, собираясь на работу, он присел в ожидании машины. Вызванная с занятий дочь Софья не успела помочь отцу. Он умер 16 апреля 1935 года.
Окрыленный великой целью «действовать в пользу народа», как и многие другие представители российской интеллигенции, он не был фанатиком коммунистической веры, всегда оставаясь думающим, сомневающимся — внутренне свободным человеком. Все, что происходило при его участии или вопреки его представлениям, составило его судьбу государственного деятеля, в которой неповторимо переплетены объективное и субъективное, закономерное и случайное. Но любить жизнь, зная о ней всю правду — не в этом ли истинное мужество?
1. РГАСПИ. Ф. 151. Оп. 1. Д. 1. Л. 148.
2
3. ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 12. Д. 49. Л. 1–4.
4.
5. Известия Московского Совета рабочих депутатов. 1917. — 22, 23 марта; Известия Московской городской думы. 1917. — Июль-август.
6. Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(б). Протоколы. М.: 1958.
7. См.: Известия Московского Совета рабочих депутатов. 1917. — 23 апреля;
8. Социал-демократ. 1917. — 30 августа; ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 12. Д. 9 а. Т. 2. Л. 50, 59.
9. Советы в Октябре. М.: 1928.
10. Творчество. 1919. — № 10–11.
11. Московский ВРК // Красный архив. 1935. Т. 4.
12.
13. Красный архив. 1935. Т. 4.
14. Упрочение Советской власти в Москве и Московской губернии. Документы и материалы. М.: 1958. С. 179–181, 183, 18415. См.:
15. Протоколы заседаний Пленума ЦК РКП(б) // Известия ЦК КПСС. 1989. — № 12.
Подлинная человеческая трагедия, через которую на исходе своей в общем-то короткой жизни — он погиб 53-х лет — прошел Каменев, конечно, так или иначе всегда будет сказываться на восприятии его политической биографии.
Лев Борисович Каменев (Розенфельд).
6 (18).07.1883–25.08.1936.
