— Ничего, — остановил его Третьяк. — Пусть побегает. Поймет службу. Потом мы словим. Юра словит.
— Я чо — пограничник, чтоб ловить? — удивился Юра.
— Полбанки пусть ставит — я словлю, — предложил Милосердов.
— А он за него уже расписался? — спросил Осипов.
Мишка расписался. Выбрав коней, оседлав, проехавшись — шли в конторку завпунктом и расписывались в фактурах; коней получили, целых и сохранных. Теперь в случае потери коня эта подпись обходилась в четыреста рублей.
Четыреста рублей скакали к монгольской границе в тридцати шагах перед Мишкой. А длина чумбура, который волочился по земле, была двадцать пять примерно шагов. Мишка наддавал — и конь наддавал. Мишка шел шагом — и конь шагом. Мишка останавливался — а конь все равно шел.
Мишке уже рисовалась граница, проволока, контрольно-следовая полоса, конь берет препятствие, он — за ним, предупредительная очередь из автомата, поднятый по тревоге наряд, и — десять лет строгого режима. Почему-то в голове встряло, что за нарушение государственной границы он получит десять лет строгого режима.
Через два часа он лежал на пузе и запаленно дышал, отмахав километров пятнадцать. Конь пасся рядом — на безопасной дистанции. Из-за горы вывернул Третьяк, шагом подъехал к коню и взял повод, концом подсунутый под седло, чтоб не болтался. И повел спокойно за собой.
Гонка эта закончилась, как оказалось, в двух шагах от лагеря: заложил конь петельку — и поближе к своим. И то — куда ему одному деться в горах?
— А вот и казак-атаман, — приветствовали Мишку и коня в лагере. И — как влипло это. Казак-атаман. И все тут.
А поскольку атаман казака главнее, то что Атаман хотел — то Казак и делал.
На ночь повели коней привязывать. Мишка накрутил на кол узел — пояс верности, наверное, в средние века так старательно не закрепляли.
Утром разбудили:
— Спишь, казак? А атаман уже гуляет.
— Где гуляет? — в страхе вскинулся Мишка.
— Где ж атаману гулять? На воле… Догоняй.
Казак догонял Атамана до обеда, — а завтрака он тоже не успел съесть. Перед обедом Юрка-конюх, которому лень было варить обед и он решил съездить пообедать в лагере, увидел эту погоню, гаркнул на мгновенно стихшего Атамана и несколькими окриками пригнал в лагерь. Мишка утомленно пылил следом — не то пеший скороход, не то мальчик для битья.
— Ты его отмочаль. Пусть руку знает, — велел Юрка.
Мишка сел в седло, конь пошел под ним готовно, старательно.
— Не жалей, хуже будет! — орал Юрка.
— А, — Мишка махнул рукой и дал коню сухарь.
— Ну, мать твою, чудак, — покрутил головой Юрка. — Смотри, предупреждали.
Но Мишка, наверное, не мог побороть своего отношения к коню как к существу необыкновенному, высшему, свободолюбивому. А свободолюбия Атаману было не занимать, и теперь ехали обычно в ту сторону, куда больше хотелось Атаману, и с такой скоростью, какая ему представлялась предпочтительней.
Назавтра выехали навстречу монголам-пастухам — принимать свой гурт. При виде спускавшихся к ручью людей с уздечками в руках Атаман насторожился и принялся жрать траву со скоростью бензиновой сенокосилки. Мишка терпеливо стоял рядом.
— Живей! — одернул Третьяк.
— Дак… он голодный же, — пояснил Мишка.
Прочие захохотали. Конь стриг челюстями суетливо, как кролик, умудряясь при этом тяжко вздыхать.
Шестеро привели коней к палаткам и стали седлать. Оседлав, увидели седьмого члена бригады: Мишка взгромоздил седло на плечо и потащил к ручью, как бы желая хоть этим облегчить жизнь своему голодному коню — не заставлять его идти лишние сто метров.
Увидев седло, конь лег. Мишка опустил седло ему на спину и стал подсовывать подпруги под брюхо. Конь обернулся и укусил Мишку за руку.
— Ах ты паразит! — Мишка замахнулся.
Конь прикрыл глаза. Но просунуть подпруги под плотно набитое брюхо не удавалось. Мишка надел узду и стал тянуть кверху, забыв вложить удила коню в рот.
— За хвост, за хвост тяни его! — подсказали сверху. Там на косогоре столпилось пол-лагеря: пронесся слух, что Казак седлает Атамана в позе лежа.
Однако человеческий гений победил. Казак смахнул пот и повел Атамана в поводу. Переходя ручей, тот уперся всеми четырьмя ногами, опустил морду в воду и стал пить. Казак терпеливо ждал.
— Да поехали, ты!.. — прогорланил Третьяк.
— Да пить же он хочет! — беспомощно кричал Мишка.
— Все хотят! — радовались сверху.
Конь функционировал как пожарная помпа, откачивая воду из ручья. Он раздувался на глазах, стал неуверенно покачиваться, фыркнул и нагло взглянул на Казака: ну что, в чем еще дело?
И Мишка поехал догонять своих.
Он их долго догонял. А вечером приехал Крепковский и поинтересовался, где Казак-Атаман.
Наутро Мишка явился в лагерь под конвоем в лице пограничника-ефрейтора. Удостоверившись в личности подконвойного, ефрейтор взял у завпунктом бумажку с печатью — расписку, покрутился на кухне, купил банку сгущенки, покрутил пальцем у виска, глядя на Мишку, и убыл для дальнейшего прохождения службы. Мишка же стукнул коня по лбу, привязал понадежнее, попросился отдохнуть в чужой палатке (своя бригада уже стала отдельным лагерем далече), лег на живот и закрыл глаза.
