И Дели до утра осталась за штурвалом, рассеянно глядя на темную гладь реки впереди парохода. Все ее движения уже давно стали автоматическими, и она, уже совершенно не думая об управлении, могла предаваться, стоя за штурвалом, мечтам и невеселым мыслям.
К полудню «Филадельфия» подходила к Марри-Бридж. Дели не спала в эту ночь и не могла уснуть. И сейчас она ходила по палубе и нервно обмахивала лицо старой газетой словно веером. Она поминутно озиралась на берег, но тот был пуст.
Дели попросила Гордона сходить и забрать почту на ее имя. Бренни нехотя отправился к мануфактурным складам, хотя он совершенно не надеялся на получение какого-либо груза, уже почти все товары перевозились по железной дороге; речное судоходство умирало или уже почти умерло; во всяком случае, никто серьезно к речным перевозкам уже не относился.
Увидев идущего по берегу Гордона, Дели хотела броситься за биноклем, чтобы разглядеть, есть ли у него в руках что-то белое или, может быть, кусочек конверта торчит из кармана брюк? Но, вспомнив о своей гордости, решительно осудила себя и, подойдя к другому борту, отвернулась от приближающегося сына и бросила газету в воду. «Пусть будет что будет…» — думала она, морщась от противного страха, шевелившегося где-то в животе — страха от того, что не будет письма или, наоборот, будет.
— Ма, возьми! — услышала она голос сына, когда он забежал по трапу на палубу.
— Спасибо, дорогой. Это письма? А от кого?
— Не знаю, обратного адреса нет. — И Гордон протянул ей два конверта, белый и розовый.
Дели подождала, когда Гордон удалится с палубы и, чуть-чуть постояв у борта, обмахивая лицо от жары двумя конвертами, вдруг словно очнулась и побежала в свою каюту. Забежав, она на ходу распечатала розовый конверт — это было письмо от Аластера. Дели недоуменно несколько секунд смотрела на знакомый почерк, потом быстро пробежала глазами короткие строки.
«Филадельфия! Приношу вам глубочайшие соболезнования по поводу кончины вашего мужа. К сожалению, приехать пока не могу, слишком занят.
С уважением,
Дели снова несколько секунд ничего не могла понять: какой сухой тон, какие казенные слова. Она увидела, как листок у нее в руках задрожал, и подумала: «Словно он был в Мельбурне и знает обо всем… Неприязнь… в этом письме чувствуется неприязнь или презрение? Он не хочет меня видеть? Ну что ж, и я, видимо, тоже…»
Дели не глядя отшвырнула листок в сторону, и он плавно, словно осенний лист, лег на пол.
Дели распечатала второе письмо, она опять не хотела смотреть на штемпель, сама не зная почему, и вынула из конверта пахнущий лавандой, сложенный вчетверо толстый лист ватмана. На нем, слегка заляпанном пятнами от фиолетовых чернил, было написано витиеватым и несколько поспешным почерком:
«Милая Филадельфия! Что же вы натворили, пугливая беглянка? Но нет-нет, я вас не собираюсь упрекать, возможно, ваше исчезновение — это продолжение того странного обморока в ресторане? Я не знаю, однако хочу вам сообщить, что Максимилиан живет у меня, врачи разрешили ему ходить и говорят, что опасность уже миновала. Он недавно вышел из больницы, где почти сутки находился в критическом состоянии. Утром, после вашего исчезновения, с ним случился сердечный приступ, и только к вечеру его обнаружила горничная — лежащего в номере отеля на ковре, почти бездыханного. Всем происшедшим и я был, признаться, крайне удивлен, а Макс, мягко говоря, — тем более, ведь он никогда не жаловался на сердце и даже «не знал», что это такое. Нет, не подумайте, что я пишу по его просьбе — совсем нет, поверьте мне! Мне просто жаль Макса, жаль вас, жаль себя. Сообщаю вам по большому секрету, что Максимилиан через неделю или две собирается все-таки отплыть в Англию, собирается — что бы вы думали? — он все-таки хочет развестись — и это из-за вас! Он надеется, что, возвратившись свободным человеком, он уже до конца своих дней свяжет свою судьбу с вами, милая Филадельфия. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. Правда, можно добавить, что я хотел бы видеть вас и проделать то же самое, только уже без страуса. Ну смилуйтесь, Дели, или я слишком большой жертвы прошу?
Закончив читать, Дели почувствовала, что у нее шевелятся волосы, уши горели нестерпимым жаром, в висках стучало.
«Сердечный приступ… Берт. Он хочет, но уже без страуса!.. Он хочет не жертвы. Милый Берт, бедный Макс… Опять я совсем не права… Ах, мама-мама, ее ласковый призрак предупреждал: «Максимилиан не выдержит», ведь мама предупреждала!.. Ах, глупая Дели, что ты наделала!..» — стучало у нее в висках. Дели стояла посреди каюты, глядя на сверкающую воду в окне за бортом, тихонько обмахивала лицо листком письма, чувствуя легкий горьковато-терпкий запах лаванды, исходивший от бумаги для рисования, испещренной быстрым и витиеватым почерком Берта.
