Последствия были действительно тяжелыми.
Еще несколько часов Огден метался на кровати.
Санитары держали его, Мэг ввела ему успокоительное.
Уже лежа тихо, он бормотал, не открывая глаз:
— Нет! Нет, Джейн, нет! Не верь! Я вернусь! Я цел и невредим! Зачем, Джейн?!..
Наконец он заснул.
Мэг дала волю слезам. Она рыдала совершенно беззвучно и не могла остановиться.
В палату вошла мисс О’Брайн.
Она молча села рядом, обняла Мэг за плечи. Потом, когда Мэг успокоилась, негромко сказала:
— Операция была успешной, теперь опасность миновала. А это тяжелая реакция на хлороформ. Он проснется и даже не будет помнить, что с ним было.
— Спасибо! — сказала Мэг и улыбнулась сквозь слезы. Мисс О’Брайн встала и вышла из девятнадцатой палаты.
Мэг не знала, куда она направилась.
Мэг не знала — и никогда не узнает, — какой разговор состоялся между ней и доктором Лейкартом, главным хирургом больницы.
Мэг не знала о том, что пожилая медсестра рассказала врачу о поведении Салли и потребовала ее немедленного увольнения.
Мэг не знала, что Джеймс Лейкарт, накричав на Салли, конечно, оставил ее работать в клинике, а на постоянные требования мисс О’Брайн вначале отвечал уклончиво, а потом и вовсе стал ее избегать.
Мэг не догадывалась о том, что мисс О’Брайн, не добившись правды, решила уйти из больницы. И она действительно уволилась. Но только после того, как Огден окончательно встал на ноги и уехал. Мисс О’Брайн считала своим долгом помогать Мэг ухаживать за ним и не подпускала Салли к девятнадцатой палате.
Мэг не знала и не замечала всего этого.
Она замечала только Огдена, малейшие оттенки его настроения, и радовалась — как быстро он выздоравливает!
Она помогала ему сделать первый шаг.
Она заново учила его ходить…
День ото дня они все дальше гуляли по больничному саду: разговаривали, смеялись, садились на скамейку передохнуть и вновь шли.
Но однажды, когда Мэг встала со скамейки и протянула Огдену руку, он, взяв ее ладонь в свою, усадил ее обратно.
— Ты устал? Хочешь еще посидеть?
— Нет, не устал. Но посидеть хочу. Мне надо тебе кое-что рассказать.
Он замолчал на секунду, не выпуская ее руки, и заговорил вновь:
— Мэгги, я мало рассказывал о своей жизни, все больше слушал о твоей. У тебя все впереди, у меня многое не сложилось… Я был женат. У нас был сын. Затем я ушел на войну. Многие мужчины из нашего города ушли на войну. Я был ранен в ногу, и врачи не скрывали, что рана опасна и возможна ампутация. Я написал об этом только одному человеку — своему другу, мы росли вместе. Я знал, что он отправляется домой, и попросил ничего не говорить ни родителям, ни жене. Будто бы он писем от меня давно не получал и мы потеряли друг друга. Если останусь сильным и здоровым — приеду сам. Стану калекой — подумаю, как сообщить жене, чтобы не ждала. А он приехал и рассказал ей, что я в госпитале, что мне ампутировали ногу. И… в общем, я вернулся цел и невредим — а они уже поженились, мой сынишка зовет его папой, а меня не узнаёт… Я сначала жил у родителей, потом перебрался в заброшенный дом у шлюза, отремонтировал, стал жить там. Она пару раз прибегала ко мне, поначалу прощения просить, потом сам уж не знаю зачем. Плохо я с ней обходился — и разговаривать не хотел. А раз пришел он и говорит: она из-за тебя мучается, прости нас. Я, говорю, не Бог, чтобы прощать. А если нам в одном городе тесно, то знай, что на шлюзе дед мой жил и отец, и я отсюда никуда не уйду! Недели не прошло, как они дом продали и уехали — не знаю даже куда… — Он замолчал, взял вторую руку Мэг. — Когда я тебя на палубе увидел, сразу понял, что наконец повстречал ту, которую должен был повстречать. А тут кран этот падает… И так мне больно стало, тут… в груди; думаю, как нелепо все повторяется! Вот стал я калекой и тебя и любовь потерял, еще не найдя…
Огден замолчал, но через несколько секунд продолжил:
— И вдруг ты спускаешься, лекарство мне колешь и в больницу со мной едешь. В общем, Мэгги, хотел я сказать тебе вот что… По всем правилам надо с матерью твоей сначала поговорить. Но я от тебя сначала хочу услышать. Пойдешь за меня замуж?
Мэг всегда выдерживала его взгляд. Но сейчас не могла, зажмурилась, прижалась к нему и выдохнула: «Да!» — целуя его в губы. Или он поцеловал? — она не видела.
Где-то поблизости прогуливались больные с родственниками. Но Огден и Мэг теперь были одни, только вдвоем.
Они говорили о своей — одной на двоих — жизни, листва кустов сирени скрывала их и шумела негромко, когда налетал ветер.
Ветер летел дальше, через город к лугам, рябил там гладь реки, катившей свои воды к дальним степям и городам и еще дальше — к океану.
