Томас, «человек-невидимка», человек необычный, ибо умеет смеяться на похоронах (может, он из тех избранных, для которых смерть – величайший праздник, гадать не буду), своей осторожной заинтересованностью и нескрываемым любованием украсил последние вольные Женечкины дни. А потом, когда взъярилась болезнь, устранился, наверное не желая докучать своей особой больной Женечке. Я как будто его оправдываю – да нет, больно за Женечку, в нем обманувшуюся. Должно быть, осторожность – самое яркое его достоинство, ставящее, полагаю, все остальные под сомнение.
Последнее воскресенье ноября. Женечка идет в гости, как раз к Томасу: старательно приготовленный обед, занимательная беседа. А на обратном пути Женечку настигает одышка, или что-то такое, от чего начинает колотить тревога, что так похоже на болезнь. Дома Женечка судорожно ищет медицинскую страховку, нет, не находит… Да она вообще-то и не нужна – это снедает тревога. А я в ту ночь мечусь в Дурбахе.
Выращенная надежда дает брешь, которая заполняется страхом. На другой день, гонимая тревогой, Женечка идет к врачу-терапевту. Но та безмятежна, ведь недавно был сделан анализ крови, он вполне удовлетворителен, это просто Женечкина повышенная мнительность и только.
И мы успокаиваемся, мы ведь так хотим быть успокоенными.
Красота при низких температурах – настоящая красота.
Впереди поездка в Москву. Женечке хочется домой, хочется утвердиться в своей возможности пересекать пространство, хочется убедить в этом неверящих в ее силы. С чрезвычайной отчетливостью вспоминается декабрь 1998 года, аэропорт Франкфурта, Женечка в черных брючках, черной вязаной кофточке (хотя не так давно сказала: «Не буду больше носить черное») везет тележку с багажом по коридорам и переходам – ловко, стремительно, как будто знает все повороты заранее. Облик бегущей, убегающей…
Нас встречает уют родного дома. Женечка, как и в прошлый свой приезд, сразу тянется к пианино: звучат романсы «Утро туманное, утро седое», «Гори, гори моя звезда!» Старенькое пианино Женечка любила тем больше, чем старше становилась, минувшее концентрировалось, воплощалось в нем, несло в себе загадку времени. Пожелтевшие его клавиши под Женечкиными пальчиками отзывались чистой и бескорыстной печалью. К тому же пианино, как это обычно бывает, служило полочкой для безделушек. Жил на нем маленький лебеденок с большими бирюзово-голубыми глазами. Когда Женечка, вытирая пыль, расставляла безделушки, то как-то так разворачивала лебеденка к часам, что они явно друг на друга заглядывались и друг к другу прислушивались и в конце концов подружились, строгие, чинные, чопорные часы и бесконечно изящный маленький лебеденок. Что за нужда у лебеденка в часах, а у часов в лебеденке, только Женечка ведает. И когда заходил разговор о переезде в Страсбург, о переезде настоящем, с вещами, Женечка всегда имела в виду пианино и книги. И сейчас на одной из книжных полок в ряд выстроились самые важные и нужные, подобранные Женечкой для переезда, книги. Они отстранены, неприступны, «часовые любви».
Встречи с людьми из прошлой, не отягощенной ужасом, жизни – с ними можно быть естественной, можно быть самой собой. Женечкиному достоинству ничто не угрожает, ведь все знают, какая Женечка сильная, смелая, решительная. Женечка встречается с родными, с веселыми подружками по прежней работе, много времени проводит с доброй, преданной Наташей.
Наташа ждет ребенка. Известно, что будет девочка. Они с Женечкой выбирают имя и решают назвать ее Дашей. Помню, я сама когда-то колебалась между Женей и Дашей, выбирая Женечке имя. И растет теперь у Наташи Даша, дай ей Бог здоровья, маминой доброты и красоты.
Женечка знакомится уже не только по письмам с московским доктором Шкловским, мудрым, душевно щедрым человеком с абсолютным слухом на чужую боль. Он не просто допускает нас до себя, но как-то удивительно отзывается на все наши звонки, вопросы, не уклоняясь, не ссылаясь ни на занятость, ни на усталость, что само по себе тоже редкость. Всячески нас поддерживает, пытается поселить веру в самих себя и врачей, да и в Промысел Божий, научить смирению, ненавязчиво подсказать: Жизнь (это у доктора Шкловского она с большой буквы, не у меня), она всюду, она всякая, не отрекайтесь от нее, не отказывайтесь, цените и то, что выпало вам. Когда Женечка лежала в коме, стоял октябрь 1997 года, доктор Шкловский сказал мне: «Поднимите голову, посмотрите на небо, посмотрите на деревья, до чего же они сейчас красивы». А в другой раз, в такие же лютые дни, сумел, отважился произнести: «У каждого свое счастье, у одних – с мужиком в ресторане посидеть, а у вас – приехать в больницу увидеть свою дочь и быть с ней».