В те дни я еще была сама собой, умела быть благодарной и была доктору Шкловскому за эти слова благодарна. Прямые медицинские советы доктор Шкловский давать избегал, полагая, что, «не имея перед глазами полную картину болезни, в ход лечения вмешиваться не следует», пояснения же давал, не скупясь. В Женечкином представлении доктор Шкловский так и пребывал скорее духовным наставником, и в этом качестве он Женечку не разочаровал. Женечка подписывает доктору Шкловскому научные медицинские журналы – это Женечкино посильное участие в помощи больным. Детишкам доктора Женечка привозит из Страсбурга старательно выбранные на рождественской ярмарке елочные украшения. Может быть, наряжая елку, они будут вспоминать Женечку?
«Я понравилась доктору Шкловскому?» – спрашивает Женечка, побывав в гостях у доктора, благо он наш Чистопрудный сосед. И я, видя, как светится лаской Женечкино лицо, уверенно отвечаю: «Конечно, понравилась».
Доктор Шкловский нас не бросил. Обменивался письмами с Женечкой, вернувшейся в Страсбург. Не снисходил, а вверял ей свои мысли и, как подарок, принимал Женечкины, пытаясь удержать на краю земли. И письма Женечкины сохранил. Я благодарна доктору Шкловскому, но благодарность моя мешается с обидой и вопросом, который впору адресовать Господу Богу: отчего он, доктор Шкловский, не спас Женечку? Значит он не тот «чудесный доктор» из особенно любимого Женечкой рассказа Куприна, что привел к маленькой занедужившей девочке слона, и девочка выздоровела, а Женечка, такая же маленькая и такая же прекрасная, приняла страшные муки и умерла. Доктор Шкловский, должно быть, меня, вместе с моей обидой, поймет и простит.
Зачем во мне столько обиды и ненависти? Зачем они путаются у меня под ногами? Они ведь не охраняют мою любовь, мои воспоминания, а это могло бы быть единственным условием примирения с ними. Они уйдут когда-то, покинут меня, я знаю, только вот не знаю когда… А теперь я, как лекарство, как заклинание от замучивших меня обид и ненависти к миру произношу любимое Женечкой сызмальства стихотворение Окуджавы, прозвучавшее на том самом вечере (от которого осталась видеозапись), что их навеки для меня связал. Хотя говорить так излишне, потому что Женечка для меня связана со всем, что осталось еще, что зримо здесь на земле.
В Центральном доме художника Женечка выбирает новую картинку того же художника, что и «уравновешенная дама» – «Мать и дитя». Картинка должна Женечке помочь – Женечка мечтает иметь детей, две пары близнецов, и имена для них уже выбраны: Давид и Нина, Марк и Лида. А Дурбах – замечательное место, чтобы растить детей. И опять настигает тревога: Женечка быстро устает от общения и от прогулок по городу, от попыток раздобыть интересные книги, музыкальные диски, побродить, не спеша, по любимому Дому художников. Кровоточит десна, долго не останавливается кровь из порезанного пальца, цепляется какая-то непонятная инфекция. Доктор Шкловский предлагает нам не прятать голову под крыло и сдать анализ крови. Но мы загоняем тревогу в угол – мы ведь не мнительные. Двадцать шестого декабря возвращаемся в Страсбург. Женечка, так трудно вспоминать, перехватывает горло.