Шестнадцатое ноября. Вторник. Большую часть дня Женечка спит или находится в забытье. Женечка едва может разговаривать: «Отец ушел?»
«Мама, пожалуйста» (когда я неловко поворачиваю Женечку). «Не буду больше пить». Эти слова оказываются последними, что я слышу. Короткий, безмолвный визит врача Ашиля – он лишь осведомляется, ночуем ли мы у Женечки. Неужели мы все еще не понимаем? Отказываемся понимать? В эту ночь у Женечки ночует отец.
Семнадцатое ноября. Среда. Утро. Женечкино лицо обтянутое, уходящее.
Тереблю медсестер: может быть, снять или заменить обезболивающее? Оно так обессиливает Женечку, и почему перестали давать антибиотики?
Разъяснительная беседа со старшей медсестрой: я должна понимать – Женечка все слышит, но говорить больше не будет. Я же могу сказать, все, что хочу. А что касается антибиотиков, то их сняли, потому что они уже бесполезны. Это – кома.
Визит доктора Ашиля. «Женечка умирает, – звучит на трех языках. – Сегодня или завтра утром». Выдерживает мой взгляд и добавляет: «Вы это знали». Мы пытаемся говорить что-то о реанимации, он отмахивается: какая реанимация.
Да, я знаю теперь, что значит биться головой о стену. Женечка, приговоренная, безмолвная, неподвижная, и я, мечущаяся от окна к двери, бьющаяся о дверь, пытающаяся что-то понять, изменить, пробудить, пробудиться самой, попасть вместе с малышом по Другую сторону мира, вывернуть мир наизнанку. Бесполезно, все на своих местах. Бессилие, одно бессилие со мной.
Восемнадцатое ноября. Четверг. Ночью и днем Женечка часто и громко стонет. Мы с отцом по очереди подходим, гладим по головке, целуем, зовем.
Женечка иногда чуть-чуть приоткрывает глазки, изредка отзывается глубоким внутренним звуком.
Девятнадцатое ноября. Пятница. Женечка почти не стонет, пульс истончается, дыхание становится все реже и реже. Мы держим Женечку за ручки, ладошки становятся совсем детскими, целуем, целуем, целуем. Но можно ли нацеловаться? Говорим что-то прощальное.
«Отныне, как обычно после жизни, начинается вечность».
Моя маленькая, мое солнышко, я люблю тебя за твою жизнь, я боготворю тебя, я преклоняюсь перед тобой, я становлюсь на колени перед твоими муками, моя святая.
Когда душа, захлебнувшись от боли, изнемогая, взыскует понимания, кто-то нашептывает ей: «Женечке не терпелось дойти до конца, заглянуть за край, узнать, что будет после смерти. Женечка не умела полюбить эту жизнь, не успела обзавестись привычкой жить, дерзко и стремительно прошла уготованный ей путь». А кто-то другой, отвергает все и говорит: «Нет объяснений, есть только боль, в ней правда».
«Мне жить не нравится, и по этому определенному оттолкновению заключаю, что есть в мире еще другое что-то. (Очевидно – бессмертие.)…»
«Этот свет. Как я знаю тот! По снам, по воздуху снов, по разгроможденности, по насущности снов. Как я не знаю этого, как я не люблю этого, как обижена в этом! Тот свет, ты только пойми: свет, освещение, вещи, инако освещенные, светом твоим, моим» (М. Цветаева).
Цветаева, Рильке, Миркина. Как велики великие, как непостижимы. Пить их надо непрерывно. Поднимешь голову от источника, и опять ты непонимающий, беззащитный, маленький. Ты так жаждешь, чтобы тебе все объяснили, взяли за руку, повели. Да нет же, надо расти самой. Женечка, мне есть куда расти. Женечка, я буду расти, тянуться, чтобы быть ближе к тебе. Только тогда мое неверие во встречу растворится: Женечка, мы встретимся.
Мгновениями-молниями чувствую, понимаю, но хочу понять еще крепче, каждой своей клеткой, до конца: Женечка – жива, жива, жива! Моя маленькая, любимая, жива! И прокричать всему свету: «Женечка жива!» И пребудет живой вечно! Мечусь, плачу, верю в бесконечность жизни, не верю ни во что, изничтожаю себя, бросаю в людей ненависть, как комья грязи, прошу прощения, убегаю из сегодняшнего мрака в пылкие или холодные абстракции, радуюсь твоей бесконечной жизни и скоро, совсем скоро, вернусь домой, к тебе, моей маленькой Жениньке.