Среда, десятое ноября. Болезнь все свирепей и яростней. Семейный врач в своем бессилии настаивает на больнице, ссылаясь на необходимость внутривенного введения антибиотиков. Мечемся, соглашаемся, отказываемся. Женечка неумолима в отношении больницы. В конце концов договариваемся об однодневной госпитализации. Женечка замучена, истерзана, смятена: «Издеватели, все издеватели. Вышвырнула меня. Я сама соберусь». И будто про себя: «Неизвестно еще, выйду ли я из этой больницы». Разрешает только одно – надеть ботинки, потому что нагнуться невмочь. За Женечкой приезжают. Носилки, шляпка, перчатки, белое отрешенно-надменное лицо, скорбно сомкнутые губы.
Кушетка в той самой общей зале. Бесконечно родная, крошечная Женечка в синем свитере свернулась в клубочек. Меняем майку за ширмой. Доктор Ашиль, стремительно проходя мимо, властно повелевает Женечке остаться до выходных: необходимо справиться с инфекцией. Одна из медсестер объясняет Женечке, что они могут некоторое время, месяц-полтора, поддерживать Женечку – надо окрепнуть и начинать лечение. Женечка: «Я думала, осталось неделя – две». Жить оставалось 10 дней.
Палата 530. Просто палата – никакого толчка. Расставляю все по Женинькиным указаниям, одну занавеску на окне сдвигаю: дерево, так с кровати видно дерево. Складываю Женечкины вещички в шкафу, расправляю синий свитер. Женинька с необычайной кротостью: «Его уже ничто не спасет. Ты можешь идти, мама, ты уже ничем не можешь мне помочь». Но когда я собираюсь выйти, купить Женечке шоколадку, не отпускает ни на минуту: «Не уходи». Женечка еще ест понемножку, макает хлеб в супчик. Супчик вкусный, Женечке нравится. Зачерпывает пару раз второе. Предлагает и нам отпробовать. Многое не могу себе простить, и это тоже: ночевать идем домой. Ночью звонки ежечасные: «Я же не могу позвать – мамонька. Как я теперь буду спать? Я как утенок» (Женечка сильно потеет).
Одиннадцатое ноября. Четверг. Глыба боли, ожесточение. Полночи Женечка обдумывала, как добыть бумаги, необходимые для приглашения врача-индуса. Диктует, я записываю. Страшная боль в боку, трудно двигаться.
Женечка:
– Мне тяжело. ВСЕ ТАК УМИРАЮТ?
– Нет, Женечка, ты страдаешь. Ты не умираешь, ты будешь жить, – сопротивляюсь я.
Ночью звонок: Женечке хочется пить, не спится.
Варю компот, идем с отцом в больницу. Господи, зачем-то затеваем разговор о необходимости еще и других, дополнительных бумаг для вызова целителя-индуса и этим вызываем взрыв отчаяния: «Я так одинока!
Я никого не люблю!
Меня никто не понимает!
Я хочу в морг!
Я хотела бы не просыпаться!
Боже, отчего ты не перестанешь меня мучить, тебе все мало!»
Как могу, успокаиваю: «Женечка, солнышко, родная, ты только разреши тебя любить, тебе помогать, быть с тобой».
Ночной звонок домой: «Ты уже успокоилась?»
Двенадцатое ноября. Пятница. Женинька как будто тише, спокойнее, безнадежнее. Жмет сердце, пьем капельки, водичку. Прошу у медсестер обезболивающее. От морфина Женечка категорически отказывается, памятуя прошлое бессознательное состояние и последующую слабость. Женечка еще сама принимает решения. Дают какое-то иное дискретное обезболивающее. Ночных звонков домой больше нет.
Тринадцатое ноября. Суббота. Утро. Сердитый звонок домой: «Я тут повернуться не могу, а ты там, наверное, на диване лежишь?»
Делают снимок легких. Женечка предполагает сама решать – следует ли делать пункцию, и если да, то когда. По нашей просьбе начинают вводить непрерывное обезболивающее. Жениньке становится легче, она просит на завтра шоколадных конфет, «таких маленьких, мягких». Долго-долго плещется в ванной – в последний раз.
«Ты, наверное, устала меня дожидаться?»
Четырнадцатое ноября. Воскресенье. «У меня был нервный кризис, я все плакала и кричала ночью. Ко мне привели специального доктора». А меня не было с тобой, моя маленькая. Ты кричала и плакала, а меня не было с тобой. Ни конфет, ни индусов – никаких желаний. Женечка больше не встает.
Подолгу спит. Какая-то черта, рубеж, мне еще не внятные, перейдены. Ночую в больнице. Женечка дышит с трудом. Вызываю ночного медбрата: «Отчего Женечка так дышит?» Он разводит руками.
Пятнадцатое ноября. Понедельник. Женечка безразлично, бессильно:
– Мы сегодня идем домой?
– Нет, еще не сегодня, но скоро. Нам лучше, скоро домой.
Я не кривлю душой, так комментирует ход лечения наша терапевт.
Немного позже Женечка:
– Мне тут химию не делают?
– Нет, солнышко, химию не делают.
Настаиваю на переодевании. Переодеваемся, Женечке трудно, больно: «Какая ты упрямая», – мне. О себе: «Бедная девчоночка, что же с тобой сделали». Когда я предлагаю массаж, Женечка с готовностью соглашается: ласковые прикосновения хоть немного облегчают муку. Как объясняет медсестра, сейчас делать пункцию из плевральной полости опасно.
Этот Женечкин взгляд беспрестанно предо мной: горький, укоризненный, вопрошающий, устремленный на меня, уходящий от моих глаз, родной, отчужденный, собирающий в себя всю боль, весь этот и тот свет, нескончаемый, длящийся во мне. Моя маленькая, моя родная, бесконечно любимая, моя Женинька.