Проникая сквозь шоры и бельмапо бикфордову шнуру железкимчатся огоньки Святого Эльма,как набухшие солнцем железки.Горячи, – чтоб залиться дождями, темьюи засыпаться снегом, – полозья —увлекали глаза и звенели, рябилимеждометьями многоголосья.Дождь косо бил, последнему вверяясь оружью – слезам,но тем не менеешнур догорал, и не сказав «Сезам»,я вплывал в Москву как в свое имение.Помню, что после вагонных сновМосква казалась их продолжением,в путевом дребезжании отодвигался засовне усилием, самым движением.Сколько поездов было междунами, как рябило пространство,как оно давило на нежность:сумрачных лесов протестантство,всхрап платформ на долю секундыи мазутная мебель поселков,в снеговые одетые унтыфонари и столбы вдоль проселков.Близорукости в обход, не смотря,я выуживал твой силуэт издалека —то ли флагманская поступь за моря,то ль поспешная готовность двойника(этак в сутолоке чьих-то сложных позв зеркале свою находим сразу),то ли мающийся маятник волос —загодя покашливали глазу:это ты. Что оставалось мне?Я следил за тлеющим пареньемтанца твоего на плотном полотне,на экране внутреннего зренья.Стрекоча души моей проекторЗадавал, но пленка склеена кольцом:и приходит, и танцует нектос серьезным лицом.ГолемЗагромождая мир, который никто и ничто,образуя водовороты, переулки, углы, ступени,теребя мою мертвую душу детской и женской мечтой,ты живешь, будто платишь мне пожизненную стипендию.Когда ты не здесь, я забываю слова. И вещисливаются с фоном мира стареющего мужчины,который знает суть тождества «бытия» и «ничто» резче,чем бастионы страсти или любви фашины.Но ты шепчешь мне в ухо удивительные словаи целуешь мой серый лоб из подножной глины.Я просыпаюсь, живу. Неповоротливая голована костенеющей шее высовывается из пелерины.Ты одеваешь меня, учишь ходить, выговаривать звуки,выводишь в набитый лабиринтами путаный мир желаний.Я пытаюсь вцепиться в то, за что могут схватиться руки.Ты отводишь усталый взгляд, и мир пожирает пламя.* * *
