Горький предгорный город,в чьем имени слышится «страсть»в смыслах обоих, с преобладаньем страданья.Приезжий с востока,крестит он иль магендовит животробеет холодной пустынина лицах живучих живущих,и верить в их прочное бытиев прекрасном аду не решится,хоть знает, что это чужой монастырь,но шепчет, боясь и любуясьпаркам, каналам, бульварам:«город самоубийц», —ибо, как жить здесь, – неясно.И надо же, самоубийствздесь, видимо, нет как нет.Да и немецкая речь здесь по-французски мягка.Самое, как ни крути, сердце Единой Европы.Но подслеповатое око, обведя горизонт,безошибочно узнаетместо, где можно жить,где глазу Глас повелеллежать и хлопать в пространстве.Сад и в нем зоосад,тюрьма для муфлона, рыси,уток, фламинго, милой лисички Феннек,тетеревов и павлинов.К бочке подходит страус,клювом подцепит каплюразмером с теннисный мячик,и ловко ее поймаеткак записной жонглер —змеится голова кобры.Он смотрит за тем,как пара играет в пинг-понгчерез бетонную сетку.Но и для страуса сеть – пусть и не из бетона.И на свободе только аисты, их небо – повсюду.Архитекторы помнят о них, строя башенки, трубы, коньки.Дым из трубы идет всегда как-то сбоку, а сверху – гнездо.В нем сутулится аист. И трещит погремушкагрустно и по-человечьи, чтобы мы знали —небо наше и их – одно.И если аист подходит, трогательно коленчатыноги сего рыбаря, вспомнишь уду-телескоп.Продолговатый глаз смотрит чуть вбок деликатнои скромно мечтателен клюв.Нет, он тебя не боится, ты его брат рыбак,но если трещотки в небе мягко зовут «пора», —то он легко взлетает,и, ахнув, ты видишь, как счастьеза сутулой спиной пианино,череду черно-белых клавиш,но не успеть сыграть.И нам покажется, будтомы две половины пароля,но вырос меж нас Вавилон,когда мы осиротели.В этом дивном парке,где морщинится, оплывая воском печали,шкура на канделябрах вязов,тобой оцененных и данных в наследство мне,стоит скамейка с видом на павильон.И огромные ставни, распахнутые в ту пору,когда ты здесь пробегала и музыка вслед неслась,догоняя, как облако-озеро-башня,ныне закрыты, и властвует тишинав промежутках меж четвертичным башенным боем,на эту скамейку кладу свой глаз,и там он лежит поныне,вбирая плескания птичьих стайв перевернутой чаше над павильоном,гадая, как девки на гуще птиц,птицегадатель, – когда жв небе их танец, преобразуясь,сложит твое лицо;ожидая признаний геральдических аистов тихих,симметрично застывших в гнездах на трубах крыши,о твоих озарениях в парке Оранжери.В окнах есть небо и крыши,и крыши прекрасней зданий,в чешуйках наклонные скаты.О черепичных рыбах, огромных и древних,тяжелых Левиафанах,думает птичий род.На крышах антенны и башни.За ними – огромные ели,деревья, которых не знаю.Вывернуты суставы их веток —локти-колени назад;наши себе такого деревья не позволяют —качаешь укоризненно головой.Если скользнуть вдоль сада,уткнешься сквозь птичье надкрышьев горы, где ты игралав рулетку, «моя игрунья»,бегала меж виноградныхлоз, исчезая в тумане,истекающим и в облакаи в русла ущелий с шумомвзлетающего самолета.Где шевелюра травылоснится от хлорофилла,бьют травяные фонтаны.Схватишь за венчик гнома —его не понятен язык.Косой колоннадой режутсолнечные лучиоблако под ногами:так подпирает небопадающее вещество.И ели спускаются внизсо склона как пешие птицы,где их поджидает туман.О да, здесь торжественна жизнь —конь на восьми холмах.И всадник спит.Но бодрствует виноградарь,стройностью красотупревращая порой в нестерпимость,и давая дроздикам петь.Все это я увиделтвоими глазами, услышализ уст твоих, когда тыеще говорила со мной,пока еще скрепы жизникак-то держали каркасы,и сообщались сосуды.Я после увидел героевтвоих поднебесных историйи берегу твоих глазво мне отпечаток летучий.Но кажется мне, что глазаэти во мне колосятся,корни пустили, побеги —на город родной смотрювсем чудесным квартетом —и тетраскопичен город.Много бы дал я за правду,а не ужимку горя —оставить твои глазаверным моим орудьем.Почему бы тебе не мечтатьвиденьями грез земных,взятыми мной в аренду.«Куда же и смотреть как нена многострадальный этот».Раз твоя нежность во мне,нету другого делакак, оседлав смертельноубитого единорога,доувидеть твой мир земнойчтобы устроилась жизньтвоя в зазеркалье.Ведь грустно тебе зазеркалье,не обжитое своими.Жертва, смешная теперь,но я все отдам за буйствочуда во мне с глазами твоимиревнивыми, гневными, дикими,с костью внутри зрачка.Мягкой миндальной косточкой,той, что хрустела порой,встречая безумную леностьи чужеродность земли,которую не пересилитбег по семи морям.Господь тебя нынче обнимети защебечет в душу:«прости ты меня, прости».И содрогнется единойутробой Единой Европы,сухость их – влагой станет.Кровь моя рвется выйтииз проклятых берегов.Но я ей пути не открою,нету нигде пути.Хлопочи о моей пустоте,хлопай, глазное око,как простыня на ветру,выпуклый лист, выгнутыйголодным пламенем ночи.Я вижу – ты реешь по склонам,и жизнь, словно Черный Лес[9],расступаясь за край обрыва,тебе открывает место,и ширится в опустошеньетвоя беговая тропа.Я напрягаю спину, выпрямив позвоночник, —беги, мой ангел, беги.Дорога стелется вверх,и ты, наконец, научиласьколени до подбородкана бегу поднимать.И тот олененок нежный,засмотревшийся на тебя,и зайцев пушистые игрывсе это вечно с тобой.Не актером на сцене,но бегуном по склонамрайского амфитеатрабеги, мой ангел, беги.Ты научилась думатьтем, что я мыслил вещью,сосною, городом, птицейи самым мозгом спинным,по которому нас разрезалбог – низший бог амфитеатра,старый больной лицедей.И передала вещисвою укромную грусть.Выбранные тобою,чем-то неуловимымони на тебя похожии тебя берегут.Да, ты додумала мысльдо воплощения в правду,я же остался личинкой,вмерзшей в прозрачный торос.Ты от меня убежала,за то, что в безвольном гневея стал походить на вещи,враждебные небу фантазий,замкнуто ожесточенные вещи-в-себе.Прежде, чем ангелом стать,в беге ты стала дикимзверем с расплавленным ядомв жилахиз старофранцузской песнио деве, преданной миром,белым единорогом.Стало мне стыдно жить.Нет стыда больше, чемпамять о преданном чуде.Низший бог амфитеатрашар рассек пополам,север назначил раем,адом нарек он юг.Ад получился чашей.Рай изогнулся в купол,ты бежишь серпантином,я ныряю в Коцит.Ты нас учила не смерти,ты нас учила бегуединорогом по жизни.Труден урок, но мой.Помню, как смерть рассыпаласьи рассыхалась земля,когда жизнь с рысиной сноровкойпрыжком настигалаи сутулила спину твою.Жизнь сгущалась в тебе,билась в височной жилке,в Граале коленной чаши.Воздух редел вокруг,когда ты серьезно смеялась,и этот смех означалвнезапный укус удивленья,и резкий пронзительный хохотмедленно оседална окружающих пеплом вопросов.Они его потихоньку сдували,серые мыши, бежавшие из Помпей.Истина безоглядна.Когда в смехе солирует крикудивлением узнаванья, —это ее укус, неизвестный пугливым,нам, зачарованным небытием.Правда, мой ангел: правда —это выстрел впередв будущее, которымнам не владеть иначе,только вспарывать рогом,тем застолбив себя.Ахаю, чудо увидев,но неразгадан рецептспурта, рывка, прорыватвоего за себя, за всех.Выпростав озаренье,словно бедро под халатом,ты выпрыгнула в него,оставив меня с посмертнойэрекцией в пустоте.Как? Напряжением?Волей и буйным ростом речи,готовностью к битве со всякимпустым впечатлением?Врожденной зоркостью тела,всесекундным фанданго фантазий,презреньем к ленивой скуке?Мелководная рябь вопросов,лента ветра над океаном.Только бездны друг друга вмещаюти отражают друг друга в зеркале,для тебя – ватерлинии сна,засыпаемого по вертикали,для меня – всему горизонту.Как ты тихо спала, я столькораз видел, как ты засыпала,как закрывались веки,и тек румянец, зарницы,ночь безмятежно тебя принимала —но что билось под веками,пока они хрупко дрожали —я не знаю, и что бы услышалось мне,если б я заменил тебе сони в моих бы руках ты до утра дозревала?Теперь тебе не заснуть,как мне не проснуться, яслышу твой бег, где последнийпрыжок не привел к приземленью.Мы на разных материках,и я вижу чреду кинокадров,но в руках уже нет тепла,под руками неверная памятьили копоть стыда.Но увы, и память и гореи вина бессловесны. Ничегосебе не откроешь – и тебяне моим словам удержать.Память слеплена из видений,горе – камень сизифов,вина – канитель нарциссизма.И нет места чуткому уху.Атрибуты машины времени —человека – тебе знакомы.Мой философ и операторперемазан в машинном масле.Только ушки твои на страже.Трубочист садится на трубыи вынашивает яйцо.Словно льдинка по водостокуоно скатывается в ладони,если лодочкой сведены.Горе, видимо, род наручников,так что ялик всегда у причала.Ты поплачешь ли обо мне,дашь ли в руку перо твоегогорячего, в мыле бега, оперенья?Встретишь ли ты меня на вокзале,когда поезд меня привезет,как меж нами заведено?
