«Салют, моя маленькая дрянь. Если ты это читаешь, значит, я на небесах. Впрочем, вряд ли меня туда пустят, ну да ладно. Что, хлопнула папулю? Радуешься? Ну-ну… Хотя я думаю, что особого счастья ты от этого не испытываешь. Может, самонадеянно с моей стороны, но я все-таки надеюсь, что ты обо мне поплачешь. Я бы тебе в этой малости не отказал. Так что и ты уважь старого друга, скажи что-нибудь, типа: «Было и в нем что-то хорошее…», допустим, хорошего во мне кот наплакал, но я любил тебя, как умел. Не думай, что я стремлюсь оказаться на том свете, ничего подобного. Я надеюсь, что через пару дней разорву это письмо и выпью за упокой твоей души, уронив скупую мужскую слезу. Год назад я был бы в этом уверен и не стал бы заниматься каллиграфией, но теперь… как знать, как знать. Я вот тут на досуге поразмыслил и решил, что это, в сущности, неплохой выход для меня. Твои дальнейшие действия предугадать нетрудно, я ведь всегда тебя насквозь видел, дрянь ты моя ненаглядная, так что сунь нос в мой компьютер, он в спальне, может, кое-что тебе пригодится. Зная твои намерения, уверен, расстались мы ненадолго, буду ждать тебя у дверей в преисподнюю, чтобы ты не робела и поняла: здесь все, как дома, ничего нового, и лица все до боли знакомые… Все могло быть иначе… ну, не беда, так тоже неплохо.
PS. Кстати, я всегда терпеть не мог твою Машку, бесполезное, вечно хныкающее существо, пристрелю ее с удовольствием».
Я сложила письмо, сунула его в карман, прошлась по кухне, потом сползла по стене на пол и заревела. Я плакала, размазывая по лицу слезы, и беспомощно повторяла: «Сукин ты сын».
Мне трудно было понять, кого я оплакивала в ту минуту: Машку, или Ника, или их обоих. Я всхлипывала, часто дыша, и уже не вытирала слезы, они скатывались по моим щекам и падали на безвольные руки, потом дыхание стало ровнее, и я понемногу начала успокаиваться. Когда слезы высохли, я поднялась с пола и пошла в ванную, умылась и посмотрела на себя в зеркало. Жалкая, растерянная физиономия, самой себе я показалась глупой самонадеянной девчонкой, которая ушла слишком далеко от дома и заблудилась.
- Ничего, - сказала я и подмигнула своему отражению. - Больше я никогда уже не заплачу, потому что оплакивать мне теперь некого.
Эта мысль неожиданно принесла странное успокоение, и с той минуты я приучила себя не думать о Машке, то есть я, конечно, о ней думала как о живой, вспоминая нашу юность, ее привычки, смешные случаи, которые происходили с нами (слава богу, было и такое), но никогда не думала как о мертвой, торопясь забыть ее обезображенное лицо.
Я вернулась в кухню, выпила кофе и пошла в спальню. На прикроватной тумбочке лежал ноутбук. Я включила его, присев на корточки, и через несколько минут смогла убедиться, что Ник в самом деле хорошо знал меня, по крайней мере, в своих предположениях о том, что я буду делать дальше, он не ошибся. Были у него бумаги Павла или их все-таки забрал кто-то другой, не знаю, но одно несомненно: для Ника не являлось секретом, кто рука об руку с Долгих сколачивал здесь свои миллионы, и на всех семерых он собрал досье. Самые подробные, о каких только можно мечтать. Я читала их, делая для себя пометки, и вновь вернулась мыслями к Нику, но уже не чувствовала при этом боли и, отключая ноутбук, сказала:
- Спасибо, друг, - уверенная, что он услышит. Мне даже показалось, что он, по обыкновению, хихикнул в ответ.
В ту ночь я так и не смогла уснуть, может, потому, что была в доме Ника, лежала в его постели и не могла не думать о нем. Он написал: «Все могло быть иначе». Наверное, могло, если бы он был другим, если бы я была другой, если бы встретились мы по-другому и прожили совсем иную жизнь. В ту ночь я простила ему свой страх и свою боль, все, за что я так долго и люто ненавидела его, простила ему, но точно знала: я снова убила бы его, потому что простить ему Машку не могла. Я подумала о Тони, и мне очень захотелось позвонить ему, услышать его голос, наверное, я просто боялась одиночества, хотя и не хотела сознаться в этом. Конечно, я не позвонила. Звонить отсюда было бы верхом глупости. Меня, наверное, уже ищут. Мобильный телефон я оставила в машине, так что Тони тоже мне не позвонит. Свернувшись калачиком, я разглядывала стену напротив, а дождавшись рассвета, вновь заняла место перед компьютером. Распечатала семь фотографий и повесила их на стене. Семеро мужчин смотрели на меня, кто улыбаясь одними губами, кто скалясь в полный рот, двое выглядели очень серьезными, Долгих смотрел без улыбки, насмешливо, точно спрашивая: «Ну, и что дальше?»
- Дальше? - вслух произнесла я. - Я тебя убью.
Из этих семерых он был для меня главным, может, потому, что я его знала лично. И с нашего знакомства началась, собственно, моя нелепая и страшная история. Разумеется, Рахманова я тоже знала лично, даже слишком хорошо, но он как раз интересовал меня мало, точнее, вовсе не интересовал, но и его фотографию я повесила на стену, не особенно размышляя над тем. зачем это делаю.