Я опустился на колени, уже не боясь испачкать джинсы. Почему-то тапочка никак не хотела надеваться. Ригор мортис? Так скоро? Или это эффект от того, что у неё в слюне? Какой-нибудь тетродотоксин? Спроси я у Кулигина, он, конечно, ответит: загугли. У него тоже подписка о неразглашении, ясное дело… Мы рождены-ы-ы, чтоб ска-а-азку сделать…
Наконец, у меня получилось надеть тапочку. Тогда Катя, наконец, обратила на меня внимание. Прервалась, взглянула исподлобья.
А глаза у неё стали совсем птичьи. Круглые, черные, без белка. Спутанные волосы, пух, перья…
И щёки измазаны красным. Посмотрела на меня, стала есть дальше. Очень проголодалась. Моя Катя. Любовь моя. Моя птичка.
Я поднялся к себе на девятый, чтобы взять пару вещей, затем вернулся обратно на третий.
С кухни доносилось мерное пощёлкивание, которое периодически прерывал воркующий горловой клёкот. Щёлк-щёлк-щёлк, курлы-лы-лы-лы…
Можно свихнуться.
Но теперь у меня была с собой пара вещей, которые должны помочь.
Я присосался к бутылке трехзвездочного «Арарата», проверил обойму в табельном ПМ.
Сидел на полу в прихожей, смотрел на раздавленные очки, не мог заставить себя подняться.
Надо вставать и идти на кухню. Надо.
Пока не приехали другие, чужие. А они скоро приедут – соседи же не глухие. Но нельзя чтобы это были они, чужие… Надо, чтобы я сам.
Острый запах жасмина.
Перья на полу. Перья везде… Рыжие, бурые, желтые… Перья на линолеуме. Как осенние листья.
Невесомый пух в воздухе. Будто в начале лета, когда тополя…
Очень душно. Пахнет жасмином.
Надо идти в кухню. Надо идти мне самому. К ней. Прежде, чем сюда выйдет она. Я знаю наверняка: она теперь голодна. Опять.
Главное, чтобы она пока оставалась на кухне. Ещё есть минут пятнадцать. У меня ещё есть коньяк. И почти не грозит опасность, ха-ха… А затем, Катя, я возьму тебя с собой, угу.
Пожалуйста, Катя, птичка моя, солнышко, пока не выходи. Просто оставайся там. Просто оставайся вместе со мной. Рядом. Хотя бы ещё чуть-чуть. Просто оставайся со мной, птичка. Ещё немного…
Император Цус умер, едва над изгибами куполов показала свой бледный лик Старшая Луна. Мозолистые, поросшие жестким пушком лапы Летящего в Недосягаемой Вышине разжались, и он обрушился с жердочки на пол, застланный драгоценным ковром, сотканным на планете, где он никогда не был, – особам его статуса не позволялись межзвездные путешествия.
Первый Визирь вышел из императорских покоев и, поежившись от неизбежной боли, клювом вырвал два маховых пера – так полагалось по ритуальному этикету.
Страдальческий клекот поднялся в Зале Поклонов, выплеснулся в гаремные гнезда, отозвался в каморках служек, затихая, донесся до стражников в ночном небе.
Император Цус уже падал в Пропасть, а его наследник, не знающий о ждущем его величии и власти, все еще обнимал крыльями неоперившуюся голову в яйце – белоснежном, расписанном ритуальными узорами, мужском.
Впервые за последние триста лет Гнездо Кша-Пти осталось без Вожака.
Запах дразнил и щекотал – стоило закрыть глаза, как рядом с кофе возникал шоколадный пончик, потом бутерброд с лунным сыром, потом бедрышко ганимедской жабы – обжаренное, но сыроватое изнутри, и, прежде чем Норман успевал взять воображение за хвост, весь стол наполнялся съестным. Он тихо застонал.
Норман пообедал десять минут назад в крошечной каюте звездолета «Тантал» – прижал к плечу инъектор и вдул две ампулы витаминно-углеводной жижи. Прополоскал рот водой, скривился – гидратацию тоже приходилось проводить внутривенно, глотать было нельзя. После этого надругательства над собою Норман поплелся в ресторан, потому что пассажир, который регулярно не выходит к обильному, оплаченному столу, – это подозрительный пассажир и его берет на заметку параноидальная таможня планеты Кша-Пти.
