Не думать не получалось – мысли упорно возвращались к предстоящим болевым ощущениям. Самое скверное было в том, что Муслим не знал, как именно он умрёт. Задохнётся ли, когда в салоне не останется воздуха, замёрзнет ли от неминуемого жестокого холода или разобьётся при крушении самолёта. Воображение раз за разом рисовало отвратительные картины – удушье, затяжное падение, пронзающий сердце лёд. К тому же, неимоверно раздражал еврейский недоумок по правую руку. Он не закрывал рта, пыхтел, потел, реготал и то и дело, задевая Муслима локтем, бурно жестикулировал. По-видимому, в планы этого негодяя входило соблазнение смазливой и явно блудливой девки с пищащим младенцем на руках.
«Провалиться тебе в Джаханнам», – в сердцах пожелал соседу Муслим. Миг спустя, осознав, что именно туда тот вскоре и провалится, он наконец-то расслабился и вздохнул с облегчением.
Вовка Мартынов – до сих пор Вовка, несмотря на пятый десяток и центнер с лишком веса – опасался летать. Однажды шестилетним деревенским парнишкой он вышел поутру в лес за ягодами. Ночью грохотала гроза, но к рассвету она унялась, восходящее солнце ласкало листву первыми, нежаркими ещё лучами. Вовка попетлял по узкой извилистой тропе, добрался до опушки заветной лесной полянки и оцепенел. Он едва узнал место. Там, где в мокрой траве должна была прятаться спелая, налитая соком и солнцем земляника, громоздилась искореженная груда металла. Пахло чем-то едким, масляным и тошнотворно-сладковатым – так пахло однажды, когда гусеницы отцовского трактора размазали крота. Под ногами влажно чавкала жижа, в которой тонули ошмётки бумаги, клочья ткани и мусор. На деревьях трепыхались, будто развешанные сушиться, красные тряпки. Вовка огляделся в растерянности и обмер. На него с ветки старого, расщепленного молнией дуба, смотрела человеческая голова без тела. Смотрела и шевелила толстыми, набухшими от крови губами.
О том, что именно он тогда видел, Вовка понял лишь через несколько лет – до этого на все его расспросы родители отвечали невразумительно и уклончиво, а деревенские бабки лишь бубнили что-то про бедного мальчишечку и его несчастные глазоньки. Парни постарше, впрочем, болтали про упавший самолет, но делиться деталями с мелюзгой не собирались. Поэтому Вовка уразумел, что это был за запах и что за красные тряпки висели тогда на деревьях, лишь когда ему стукнуло десять. Ужаснулся и обещал себе никогда не летать.
Сначала обещание удавалось сдерживать с легкостью – у бедного студента, а затем небогатого инженера средств хватало разве что на плацкарту. Однако в девяностых Вовка резко сменил вид деятельности: открыл кооператив, за ним другой и начал крутиться. Ему везло: вскоре кооперативы срослись в торговую фирму средней руки. Появились деньги, а вместе с ними и обязанности. Например, как сейчас – летать на встречи с деловыми партнерами. Поезда через океан пока ещё не ходили.
От страха Вовку неизменно спасал запасённый в дьюти-фри алкоголь. Крепкое деревенское здоровье, натренированное на дедовом самогоне, шутя справлялось с лошадиными дозами буржуйского пойла. Вовка двигался по трапу твердой походкой, безошибочно находил свое место в салоне, отточенным движением закидывал ручную кладь на багажную полку и мгновенно засыпал, стоило только принять сидячее положение и пристегнуть ремни. Так же автоматически он просыпался, едва шасси касалось земли – совершенно трезвым, отдохнувшим и ничего не помнящим о полете.
Борясь со сводящей скулы зевотой, Джерри Транкс по прозвищу Два Ствола в очередной раз пересёк салон. Заканчивался седьмой час полёта, «Боинг» целеустремлённо прошивал ночь, идущую уже на убыль. Пассажиры один за другим начали пробуждаться и потягиваться, разминая мускулы.
Джерри расслабленно шагал по проходу, фиксируя взглядом сонные лица лишь по привычке, автоматически. Инциденты и чрезвычайные ситуации крайне редко возникали в пути: если что экстраординарное и случалось, происходило это на взлёте или, чуть более часто, на посадке.
Маршал мысленно сплюнул через левое плечо, чтобы не накликать беду. Тоже автоматически – по старой, въевшейся в плоть и всосавшейся в кровь армейской привычке избегать чертовщины, даже если в эту чертовщину не веришь.
На взлёте инцидентов не произошло, если не считать получасовой задержки из-за неявки на борт пассажира, сдавшего два чемодана в багаж. По документам значился пассажир гражданином Ливана Омаром Хуссейном, а в изъятых из багажного отсека по факту неявки чемоданах ничего предосудительного не нашлось. Получив служебное уведомление, Джерри лично удостоверился, что кресло «Д» в шестнадцатом ряду пустует, отправил подтверждение курирующему рейс коллеге и выбросил происшествие из головы. Неявка делом была весьма заурядным и случалась в основном по рассеянности. Сейчас этот Хуссейн наверняка клял себя за ротозейство в ожидании следующего рейса.
