Человек вышел из-за её спины. Он прошёл так близко, что стукнул ее по вытянутой руке. Впрочем, способ его передвижения едва ли можно было назвать словом «шёл»: как будто невидимая рука тащила его вперёд, держа за плечи, а ноги волочились по земле, оставляя в соли две борозды. Человек был одет в странную чёрную одежду, облегавшую его от ступней до головы, он был похож на слепок, вынутый из тьмы, в которую этого человека погрузили. Но Катя тотчас узнала его и закричала:
– Говоров!
Человек остановился, приподнял голову, вяло зашевелил ногами и развернулся. Это, кажется, был не Говоров. В груди его зияла рваная дыра с сочащимися чёрным краями, насквозь был виден колодец, и Катя сообразила, что на спине-то дыры нет. Человек смотрел на неё холодно и пусто.
– Идите, пожалуйста, – сказала Катя.
– Муам, – сказал человек и протянул ей руку, влажно хрустнувшую в локте. – Ачкочма дродраня.
– Да уйди же!
Человек раззявил рот, повернулся и двинулся к колодцу, но и Катя поплыла по воздуху следом за ним, как воздушный шарик с гелием. Она постаралась зацепиться ногами за землю, но не смогла, её тащило вперёд, к затянутому паутиной колодцу.
– Эй ты! Отпусти меня! – крикнула Катя в спину незнакомцу.
– Бублу, – ответил человек и Катя поняла, что он и не держит её, она сама зацепилась за него своим вниманием, а теперь не знает, как освободиться.
Человек взбрыкнул ногами и оказался на краю колодца, словно его вздёрнули за крюк. Он посмотрел вниз, равнодушно пожал плечами и сделал шаг вперёд. Катю потащило следом, ноги заскользили по земле, колодец неотвратимо приближался, и вдруг она увидела натянутую нить паутины слева от себя. Хвататься за паутину не хотелось, но вдруг она вспомнила Акутагаву с паучком и Буддой, извернулась и выбросила руку в сторону дрожащей нити. Нить оказалась липкая, ловчая.
Прилип указательный палец, мягкая, как тёплая жвачка, паутина облепила ладонь, движение остановилось, и Катя опустилась на землю в двух шагах от колодца. Она попыталась высвободить руку, содрала паутину с ладони и увидела, что теперь она опутывает правое запястье и локоть. Сняла с запястья – влипла коленом. Чем больше Катя её дёргала, тем сложнее это становилось, паутина теперь была тугой и болезненно липкой, оплела уже обе руки и колени, Катя подёргалась и поняла, что всё.
– Воробей? – позвала она, но ответа не было, только на секунду Катя ощутила падение в бесконечный колодец.
«Не верь тут особенно ничему», – вспомнила она его слова. Катя закрыла глаза и представила, что никакой паутины нет. Пошевелила руками – бесполезно.
– Молчи, мамочка. Да, сейчас я совсем недалеко от тебя, совсем близко к аду, но молчи, – прошептала Катя.
– Тебя нет. Ты выпила свой карбофос, когда Тая ещё и не родилась, – Катя сморгнула слезинку и поняла, что больше не чувствует паутины, она куда-то делась. Вместо этого кто-то держал её за руки.
Говоров позвонил рано утром, Катя была в душе, когда услышала телефон. Она замоталась в полотенце, выбралась из ванной и взяла трубку.
– Он сдался, – быстро сказал Говоров. – Сам пришел, сам назвался.
– Кто? – не поняла Катя, но сердце уже заколотилось.
– Цап-Царапыч!
– А Тая?! Тая??
Катя падала, падала, падала в страшный черный колодец, не смела надеяться, не могла не надеяться. Но Говоров помолчал полсекунды, и она поняла – нет. Ничего не изменилось. Тайка не вернется. Ее дочь по-прежнему мертва, чуда не будет.
– Я на минутку выбежал, – сказал Говоров и Катя услышала в трубке какой-то человеческий шум, хлопнувшую дверь, звук лифта. – Короче… это, скорее всего, действительно он. Я перезвоню.
Говоров бросил трубку, а Катя осталась стоять в тёмном коридоре, на пол стекала вода, Катя смотрела в картину, висящую на стене. Это был зимний пейзаж, нарисованный Тайкиным отцом. Синие стволы деревьев, какая-то сухая трава, небрежно прорисованная жёсткой кистью и раздражающая лыжня, обрывающаяся перед сугробом, так что непонятно, куда же исчез человек, оставивший эти следы.
