Она чувствует, как он оплёл своими липкими сетями всё внутри неё. Теперь она похожа на выскобленную тыкву-горлянку, в которую забрался смертельно опасный паук. Эта важная и тайная работа отняла у него много сил, так что надо спешить, надолго её не хватит. Поэтому Катя не вступает с ним в разговор, она открывает бардачок и видит кобуру с пистолетом.
Катя с трудом, словно глубоко под водой, протягивает руку и роняет кобуру себе на колени. Странный Мальчик поднатуживается и Катя чувствует, что вот-вот утратит контроль над правой рукой – она силится спихнуть пистолет на пол.
– А вот тут ты напутал, мразь, – говорит Катя. – Мамочка моя никогда бы так не сказала.
Правая рука сбрасывает пистолет на пол. Катя бьёт по автоприкуривателю, выдёргивает его левой рукой и прижимает, раскалённый, к правой. Странный Мальчик визжит, отпускает руку, убегает вглубь.
– Боишься боли, тварь? – шипит Катя.
Она хватает пистолет правой рукой, снимает его с предохранителя, быстро засовывает ствол в рот. Странный Мальчик выскакивает из своей норы и вцепляется ей в правую руку, забирая силы у пальцев, перекусывая им нервы, сгущая там всю свою мерзкую силу. Пистолет падает на пол, а Странный Мальчик открывает дверь, чтобы позвать Говорова на подмогу.
Катя подхватывает его движение, как в танго, как в приёме дзюдо. Распахнув дверь, она выходит из машины. Её правая рука свисает как плеть, как чулок с песком. Говоров с полицейским перестают разговаривать и смотрят на неё.
– Ты ещё кое-чего не учёл, – говорит Катя, наклоняясь и поднимая пистолет левой рукой. – Я – левша!
Она стреляет Говорову в живот – раз, второй, третий! Говоров падает на землю, жив он, или нет, ей не интересно и не важно. Она наводит ствол на полицейского с автоматом, веснушчатый мальчишка, самый необходимый для неё человек!
«Не-е-е-е-е-т!!!» – орёт в ней Странный Мальчик и захлёбывается в яркой вспышке боли от короткой автоматной очереди.
Её бег стремителен и точен. Она мчится по бесконечному дубовому лесу в поисках маленькой поляны, на которой растёт огромный тенистый клён.
Она найдёт.
Если бы я вёл дневник – честное слово, это было бы скучнейшим чтивом во Вселенной.
Сегодня ничего не случилось. Как, впрочем, и вчера, и позавчера. На этой планете, которая даже не удостоилась собственного имени в Галактическом реестре, сутки неотличимы друг от друга, словно отражения одного и того же бесконечного дня.
Каждый день я делаю всё, что прописано в моём контракте. Скрупулёзно фиксирую показания температурных и сейсмических датчиков, спускаюсь на нижние уровни маяка, чтобы проверить, работает ли оборудование, которое я всё равно в случае чего не смог бы починить, и открываю почту, в чём тоже нет особого смысла. Во-первых, сообщения в этот медвежий угол Галактики доходят с двухнедельным запозданием. А во-вторых… Те, кого я жду, вряд ли решат заранее уведомить о своём визите.
Едва наступает утро, я уже бреду по равнине привычным маршрутом – от маяка к одному из скоплений кристаллов. Это не самое крупное месторождение и не самое зрелищное, но здесь тоже красиво. Когда солнце прячется в облаках ледяной пыли, острые края астилларитов мерцают, дробя отражённый свет на миллионы разноцветных брызг. Сегодня тихо, ветер почти не даёт о себе знать – так что я отстёгиваю кислородную маску и вдыхаю обжигающе холодный воздух.
Множество моих отражений повторяет за мной этот жест. Тысяча усталых лиц, изрезанных одинаковыми шрамами. Я отвожу взгляд и прошу:
– Не прячься. Я же знаю, что ты где-то здесь.
Краем глаза улавливаю движение в глубине одного из кристаллов. Медленно-медленно, чтобы не спугнуть иллюзию, оборачиваюсь. И вижу тебя.
Сегодня ты выглядишь точь-в-точь как на одной из старых фотографий: светлые, выгоревшие на солнце вихры, чёрная майка с «Весёлым Роджером», вечные ссадины на локтях.
Ты машешь мне рукой. Ты всегда рад меня видеть. Даже теперь.
«Совсем зарос, – ты качаешь головой, словно бы с осуждением, но в твоих глазах пляшут искорки смеха. – Прямо как Бен Ганн».
– Да, Джим, я вел такую жизнь, что мне стыдно даже рассказывать, – сокрушённо киваю я. Изо рта вырывается пар и тут же превращается в опадающую взвесь микроскопических кристаллов.
«Неужели ходил на кладбище играть в орлянку?» – щуришься ты.
Лара всегда говорила, что такие вот наши беседы выглядят со стороны, как диалог буйнопомешанных. Мне больше нравилось считать, что мы с тобой участники тайного общества – братства тех, чьё детство прошло с томиком «Острова сокровищ» под подушкой. На излёте двадцать третьего века таких людей, прямо скажем, немного.
