Зазвенел в берёзах голосок Ратибора-мальчишки. Сердце сжалось. Всё внутри выстыло. И всё равно Гнева не перестала бежать, летела сквозь лес. Так жарко сделалось, что скинула шубу. Запнулась о корягу, едва не упала, но только потеряла сапог. Затем и другой куда-то девался. На заветный берег выскочила босой, простоволосой, к ясной, среди ночи разлившейся зорьке.
Выглянул из-за ёлки Драгомир – годков пять ему было. А зима с шипением отступала; шепча, бежали по чёрной земле ручьи. Качались под болотной гладью травы, и таял последний лёд у кромки болота. Ольхи склоняли хлёсткие ветви к самой воде, касались ряски потемневшими почками.
Гнева подняла глаза к небу – совсем не зимний свет струился по лесным кронам. Под ступнями гудел мох, и снег на рубахе обратился мелкой ясколкой, какая веками цвела у Край-Болота, обращаясь ночью в болотные огоньки.
«Почему тепло? Почему травы?» – гладя ольху по шершавому стволу, думала Гнева. Неужто опять по палась в лесное колдовство, заплутала на семь седмиц? Если так – прости-прощай, последний Янваль, до следующего не дотянуть, ещё год в Солони не пережить – знала, чувствовала.
Заплакала в голос.
– Как, как оставить вас?..
Воздух больше не жёг – распускался внутри, Тенным привкусом оседал на губах. Гнева опустилась на колени у берега, протянула руки к воде. Ряска разошлась, и в чёрной глади отразились сначала уходившие в небо берёзы, а затем… Сердце дрогнуло, замерло и забилось, Гнева склонилась ниже, вглядываясь, и позади испуганного своего лица различила почти забытые, такие жданные тёмные башни, низкие избы. Блеснул свечами дворец в Темень-Горах, и зашумел, кутая болотный звон, Чернь-Бор.
Гнева потянулась туда, в Тень, руками, душой, остановившимся огоньком под сердцем. Ниже и ниже наклонялась к глади, ближе, ближе было отражение. В последний раз глянула в свои очи, набрала воздуху и упала в чёрную прозрачную воду. Потянуло на дно. Миг ли, век ли длилось круженье, вихрь без конца и края. Гнева вскрикнула, глотнула воды, захлебнулась… И тогда, когда уже поверила, совсем поверила, что и в третий раз ничего не вышло, – почувствовала, как запахло Тенью.
Ноги со всей силы ударились о землю. Закричали лебеди – кто знает, в Солони ещё или уже в Тени. Коснулся лица дождь, огладил плечи. И так легко стало голове… Оттого, видно, что венец царский потонул в болоте. Гнева отважилась наконец распахнуть глаза. Увидела, что стоит босая, прижав к груди кулаки, а впереди, в горах, высится дворец владыки, и спешит уже от ворот вереница теней.
Гнева прислонилась к широкому дубу, прижала сь лбом.
Шумел дождь. Пахло мокрым камнем, далёкими кострами. Кончились последние силы. Гнева опустилась в палую листву меж корней, вытерла щёки и принялась ждать летевшие к ней тени.
Долог был твой путь и тёмен твой век, Гнева. И хоть станешь тосковать по оставшимся в Солони сыновьям, по любимому мужу, хоть станет тоска эта расплатой за то, что сгубила провидицу Яромилу, – но не в Солони тосковать будешь, а в родной Тени. Долог был твой путь и тёмен твой век, Гнева, но и ты вернулась домой.
Гнева помедлила, привыкая к тьме, спустилась по ступеням. В щелях брёвен чернели листья. На том берегу вспыхивали последние звёзды: Плуг, Мышиные тропки, Гусиная дорога. Высоко в небе над крутыми горами, над лесным морем вздыхали дождём облака. Пахло влажным деревом, осенней ягодой. Перелетел через тропу чёрный волк, расстелилась бурой шерстью лиса. Сверкнули чужие очи.
Гнева, неслышно ступая, сошла к реке. Под чёботы попадали, хрустя, сырые круглые шишки. От дальнего леса плыли белопарусные ладьи: не то купцы отправлялись за льном, не то ратники пламя да смерть везли в дальние страны. Паруса вились над водой, но ни плеска, ни говора не долетало по речным стёклам.
Гнева отряхнула с рукавов хвою, присела у воды. Опустила руку к тёмной глади сквозь туманные гнёзда. Протянула по локоть, но так и не достала реки: та скользила юркой змеёй, вилась меж кустов, разливалась к востоку широким поясом, под которым позёвывало, разгораясь, солнце. Крикнула птица. Гнева оглянулась.
Свиристель в боярышнике глянул на неё чёрным глазом. Склюнул ягоду, распахнул крылья и полетел, сбивая сухие листья. Солнце шепталось, сговариваясь, с купцами. Река возвращалась к берегу, ластилась к Гневе, кланяясь в ноги:
– Не сердись, матушка, тяжело ночь заговаривать на рассвет. Не сердись, что вилась-уплывала, матушка…
Ушли последние звёзды, корабли встали, чтоб расслышать, что ответит солнце, а солнце всё не торопилось: видно, не расщедрились купцы на монеты, а может, дурны были собольи шкуры в мурьях[205] али свиристели склевали весь боярышник, опьянели и падали на лету в чёрную реку, – не желало солнце всходить раньше времени.
