— Хорошо, — еще тише сказал он, неловко вставая. Но не успел он выбраться из-за парты, как дверь класса распахнулась, пропустив шумную ораву школьников во главе с Мирзабеком. Лица мальчишек были возбуждены, глаза заговорщически блестели. Влетев в класс, они остановились у дверей и умолкли.
Спокойно, с едва уловимой улыбкой, учительница сказала:
— Садитесь, джигиты!
— Не сядем! — вызывающе заявил Мирзабек. Он учился в русской школе дольше всех и неплохо говорил по-русски.
— Почему же?
Хатакшоков показал пальцем на Бетала.
— Сзади него никто не сядет… Школа — наша, мы в ней учимся. И старые обычаи мы не позволим растоптать!..
Надежда Николаевна грустно покачала головой. Знакомый тон. Примерно так же держал себя с ней и отец этого мальчишки, сам князь Хатакшоков.
— Кто же собирается растоптать ваши обычаи? — теперь в голосе ее зазвучали металлические нотки.
Мирзабек, почувствовав, что пересолил, заговорил более миролюбиво:
— В Кабарде впереди пши и уорков никто не имеет права садиться. А этот, — он пренебрежительно кивнул в сторону Бетала, — сел рядом со мной… Кармовы смотрят на его спину… Вы не знаете… Его дед был нашим холопом.
— А отец — наша табунщик! — выкрикнул Паштов, прячась за чужие спины.
Надежда Николаевна подавила закипавшее в ней раздражение.
— Школа для всех. Здесь нет и не должно быть никаких различий. Все вы ученики, и у каждого из вас — равные права.
Последние слова ее потонули в нестройном хоре возмущенных голосов:
— Равные права?!
— Как бы не так!
— Мы будем жаловаться старшине!
Мирзабек, закусив губу, выступил вперед. Воспитанное в нем с детства высокомерие взяло верх над исконным народным обычаем, неукоснительно предписывающим уважение к старшим.
— Здесь — Кавказ, а не Россия! — зло крикнул он. — А у людей Кавказа — свои обычаи! Не позволим порочить нашу княжескую честь! И не забудь, что твоего отца сослали в Сибирь!
Надежда Николаевна тихо ахнула. Не обращение на «ты» смутило ее, — кабардинский язык не знает официального «вы», — почти физическую боль ей причинило упоминание об отце. Услышать такое от собственного ученика!
Она подошла к окну и отвернулась от ребят, чтобы они не увидели слез на ее глазах.
Бетал вскочил и угрожающе двинулся к Хатакшокову. Лицо Бетала. потемнело.
— Ты!.. Княжеская мразь!.. Заткнись — не на базаре!.. — яростно и глухо сказал он по-кабардински. — Я сяду на другое место!.
Взяв тетрадь и карандаш, которые дала ему учительница, Бетал прошел в конец класса и сел на самую последнюю, пустовавшую парту.
Мирзабек удовлетворенно хмыкнул и дал знак всем садиться Ребята быстро расселись по своим местам, стараясь не шуметь и с опаской поглядывая на Надежду Николаевну, все еще стоявшую у окна. Многие, видно, не на шутку раскаивались в том, что произошло, и укоризненно посматривали на Хатакшокова. Да и сам Мирзабек, поостыв, чувствовал себя не столь уверенно, как несколько минут назад. Еще неизвестно, как отнесется к его выходке отец, если эта рыжеволосая вздумает наябедничать. Хатакшоков-старший был крут на расправу.
Надежда Николаевна смотрела на пустующий школьный двор, густо заросший ярко-зеленой травой, на которой так любили играть и бороться ее ученики, и размышляла, как поступить.
Настоять на своем?
Предположим, она сумеет. Но уверена ли она, что назавтра в ее школьные дела не вмешаются «отцы селения», и крестьянским ребятам, вроде Бетала Калмыкова (а их было уже несколько человек), не придется покинуть школу?
Она была глубоко убеждена, что далеко не все дети ее школы, такие разные по характерам и сословной принадлежности, единодушны с Мирзабском, чванливым и мстительным, как и его отец. Но пока ни один из них, кроме новенького, не отваживался возразить сыну сельского князя, пользующегося, по слухам, поддержкой и расположением окружного начальства.
Надежда Николаевна отошла от окна и, остановившись возле стола, на котором лежал раскрытый классный журнал, медленно обвела взглядом притихших учеников. Почти все они, за исключением некоторых, опускали глаза. Мирзабек не сделал этого: он продолжал смотреть на нее с независимым видом.
«…Не забудь, что твоего отца сослали в Сибирь…», — снова застучало у нее в висках. Она попыталась заставить себя улыбнуться, как обычно, и начать рассказывать, но улыбка получилась жалкой, и, чтобы не расплакаться, ей пришлось сказать им, что занятий больше не будет и что они могут идти домой.
Уходя, она оглянулась и встретила сочувственный, понимающий взгляд Бетала: «Что я мог сделать?» — словно говорил он.
…В классе застыла гнетущая, тревожная тишина. Не слышно было даже дыхания ребят.
Тишина давила. Каждый чувствовал на своих плечах ее тяжесть.
Неизвестно, сколько бы времени они так просидели, если бы Калмыков не собрался уходить.
Когда он шел мимо парты Мирзабека, тот схватил его за руку.
— Ты во всем виноват!
— Отпусти по добру! — сказал Бетал.
— Видали его? Отпусти! И не подумаю, сын Калмыковых, — издевался Мирзабек.
Первым побуждением Бетала было как следует размахнуться и ударить обидчика, но он вовремя вспомнил данное самому себе обещание.
— Пусти! В последний раз говорю!
