Люди стояли молча, слегка оглушенные и растерянные, не зная еще, как отнестись к тому, что говорил правитель. А ему показалось, Что он достиг своей цели и посеянные им семена упали на благодатную почву.
— Я знал! — торжествующе воскликнул он. — Я был уверен, что вы настоящие мужчины, уважающие себя верноподданные, которые высоко чтут государя-императора…
Ему не дали продолжать. Неподвижная до сих пор толпа зашевелилась, негодующе зашумела. Отдельные выкрики слились в один гневный всплеск. Передние ряды разомкнулись и пропустили вперед плотного коренастого паренька лет двадцати. На плече у него висели сумка и ружье.
Клишбиев тотчас узнал его: «Опять Калмыков», — прошептал он с досадой.
Полковнику не раз приходилось слышать о том, что среди крестьян, живущих в устье Малки, зреют нежелательные настроения и даже возникла крестьянская организация «Карахалк», руководителем которой будто бы является Бетал Калмыков.
Клишбиев недоуменно передернул плечами: почему-то этот парень раздражал его. Он и сам не мог понять, почему.
Между тем Бетал немного поднялся по склону и, повернувшись, обратился к толпе:
— Все слышали, что сказал сын Клишбиевых?.. Он призывает соблюдать честь своей нации и заботиться, чтобы о вас не пошла по России дурная слава… — Калмыков бросил взгляд на полковника. — А ты сам, господин, разве всегда помнишь о законах чести? Если бы это было так, неужто ты стал бы отнимать у нас земли, которые принадлежали еще отцам и дедам тех, кто сейчас стоит перед тобой? Что же прикажешь, ваше высокоблагородие?.. Значит, пусть скотина жалкого бедняка лижет голые камни на берегах Малки, в то время как твои стада будут тучнеть на пастбищах, испокон века принадлежащих карахалку? И это ты называешь честью кабардинца?..
Клишбиев молчал, в упор глядя на Бетала. Он еще не решил, как себя вести в изменившейся ситуации, и тщетно пытался унять закипавшее в нем раздражение.
— Кабардинские князья и уорки давно сожрали все, что у них было, и теперь, ковыряя в зубах, пасутся возле духана, выбирая кусок пожирнее. Этот кусок и есть наши Вольские и Нагорные пастбища!..
Полковник понял, что самое важное сейчас — заставить Калмыкова замолчать.
— Кто ты такой? — обрушился он на юношу. — С каких пор в Кабарде безусый щенок лезет с разговорами раньше убеленных сединами уважаемых стариков?
Со всех сторон раздались выкрики:
— Дай ему говорить!..
— Пусть скажет!
Из толпы вышел глубокий старик, по имени Пшемахо Ирижев, и приблизился к Клишбиеву.
— Он молод, потому и не даешь ему говорить? — полувопросительно сказал он. — Но правда ведь не знает разницы в годах, господин. Ты волен отобрать у нас землю, но только аллах может отнять у человека дар речи. Мы пришли к тебе с миром. Видишь — мы плохо вооружены и не хотим, чтобы пролилась кровь. Но не поступайте с нами жестоко…
— Решение о пастбищах обязательно для всех, кто живет в Кабарде, Пшемахо, — сказал Клишбиев сдержанно.
— Ты прав, уважаемый, мы действительно живем в Кабарде, — не отступал Ирижев, — но разве можно делить нашу землю без нашего ведома? Разве есть такие законы?
— Так постановил Кабардинский сход… А знаешь ли ты, старик, Воронцова-Дашкова?
— Ты говоришь о полуимператоре? Его так называют простые люди.
— О нем. Он настоял, чтобы общинные пастбища были переданы коннозаводчикам.
— И забыл спросить у нас согласие, — отрезал Пшемахо.
— В Петербурге затвердили бумагу… Сам государь подписал ее.
Старого Пшемахо Ирижева все знали, как человека выдержанного и уважительного, который никогда не скажет лишнего слова и в споре непременно найдет способ уладить дело добром. Но и он с трудом сдерживал гнев. Глаза его загорелись:
— Еще не родился ни один из Романовых, — сказал он, — когда наш скот пасся на Вольских и Нагорных пастбищах! И то, что творится теперь, — беззаконие и оскорбление, которого не прощают! Взгляни вниз по ущелью! Видишь?..
Клишбиев машинально повиновался и бросил взгляд на нижнюю часть теснины, запруженную скотом.
По правой стороне сплошной надломленной стеной громоздились скалы, слева, за дорогой, на дне пропасти, шумела бурная Малка. На узкой полосе земли, между скалами и обрывом, сгрудились отары овец, стада коров, табуны лошадей. Над ними клубилось пыльное облако. Заглушая неумолчный говор реки, разносилось вокруг конское ржание, блеяние голодных овец, мычание коров. Животные сбились в кучу, давили друг друга, сталкивали в пропасть. Возле стад метались чабаны и табунщики, тщетно пытаясь навести порядок.
И каждый, кто проделал весь долгий путь до пастбищ, понимал, что случилось нечто невероятное.
Шум и неразбериха все нарастали: сзади, не видимые за поворотом дороги, подходили все новые и новые стада и отары, их чабаны, не зная, в чем дело, продолжали понукать животных и гнать их вперед.
Трудно представить себе более страшное зрелище, чем обезумевшая от страха масса скота.
Крики и ругань гуртовщиков, жалобные стоны раздавленных или свалившихся с кручи овец и лошадей, злобный лай потревоженных волкодавов — все смешалось в один иесмолкающий протяжный гул.
