— Много болтаешь попусту, — огрызнулся полковник. — Пусть я стану неверным, если ты сам когда-нибудь не окажешься битым. Езжай-ка лучше поскорее к своему дураку-князю и передай ему, чтобы собирал всадников. Не время теперь шутки шутить!
Мулла испуганно заморгал.
— Бога ради не гневайся… Сболтнул я по глупости. Аллах свидетель, все передам князю, как приказываешь. И сам соберусь со всадниками. Только не гневайся…
— Хорошо, эфенди, — уже спокойнее сказал Клишбиев. — Поезжай с богом. А я — в Пятигорск. Буду говорить с самим генерал-губернатором.
Не попрощавшись, он дал шпоры коню. Вслед за ним затрусил на своей кобылке казак.
Мулла еще долго стоял на дороге, глядя на широкую спину удалявшегося правителя.
— Кажется, всыпали войлочные пояса сыну Клишбиевых, — злорадно прошептал служитель аллаха. — Поделом же ему. Не будет совать нос в чужие дела. Если у него власть, то у нас — шариат. И мы тоже кое-чего стоим. И туда же — с поручениями: «Передай князю»… Не было бы общим наше дело… Что ж, пожалуй, скажу Хатакшокову…
Эфенди степенно погладил бороду и, тронув лошадь, не спеша продолжал путь. К нему снова возвратилось благодушное настроение, нарушенное было грубостью Клишбиева.
Мулла осторожно потрогал рукой притороченный к седлу мешок, в котором лежали покупки и среди них — шерстяной женский платок, подарок молодой супруге эфенди. Новую жену он ввел в свой дом недавно и теперь не без удовольствия представлял себе скорую встречу.
Если снизу окинуть взором Зольские пастбища, то многочисленные кошары, раскинувшиеся по зеленым склонам, напоминают плетеные корзинки, в которых наседки обычно высиживают цыплят.
Покосившиеся, сплетенные из веток и камыша еще во времена оны, кошары наполовину сгнили, но кое-как держались и по-прежнему давали скотоводам приют и кров на все лето. В большинстве из них не было дымоходных труб, — дым очагов, просачиваясь сквозь дырявую крышу, курился над ней слоистым сизым войлоком и медленно таял в воздухе.
Жалкое стойбище бедняков-скотоводов. Но и ему они были рады, наивно уверовав в свою окончательную победу и в то, что отныне никто не посмеет потревожить их здесь, на земле отцов и дедов.
Главное, что занимало сейчас их помыслы, это как бы поинтереснее и поярче рассказать обо всем, что произошло утром: как свистели по ущельям казацкие пули, как разомкнулась под натиском простых горцев казачья цепь, как была силой открыта дорога на Золку.
Находились среди чабанов и такие, кто вовсе не верил, будто князья и дворяне способны так подло предать народ и отнять у него выпасы для скота, которыми пользовался он испокон века.
Словом, куда бы ни тянулась ниточка разговора, неизменно возвращался он к утренним событиям, и голоса беседующих становились громче и тверже, глаза сверкали, мозолистые ладони сами собой ложились на рукояти кинжалов.
Разговорчив и обычно молчаливый пастух Масхуд, который наравне со всеми участвовал утром в столкновении с казаками. Безответный и тихий, он за всю свою жизнь не обидел и мухи, а сегодня до того разъярился, что основательно перетянул палкой по спине одного из клишбиевских стражников. Сейчас Масхуд совершенно не испытывал угрызений совести, — наоборот, он весь был охвачен чувством радостного возбуждения. В стычке ему рассекло камнем щеку, и все-таки Масхуд широко улыбался в усы, сидя у очага и поворачивая над огнем жарившееся на шампурах мясо.
— Любопытная штука жизнь, — сказал он с таким видом, как будто древняя эта истина ему первому пришла в голову. — Кто смел, тот два съел, а голодному трусу достаются одни объедки…
— Что ты имеешь в виду, Масхуд? — спросил Бетал, подсаживаясь к огню.
— Мне ли тебе рассказывать, ты ведь человек ученый… В России бывал.
— А все же? — настаивал на своем Калмыков.
Масхуд покрутил ус, пожал плечами, как бы извиняясь, если что-либо не так скажет.
— Что я понимаю? Одно я знаю твердо, Бетал, — если б не пустили мы в ход наши ружья и палки да возвратились бы по домам, как велело начальство, где бы сейчас пасся наш скот?.. Волей-неволей пришлось бы покупать участки у князя Хатакшокова. А прежде упрашивать да умолять его, чтобы продал нам телка за цену коровы… Я ведь с малых лет брожу с пастушьей палкой в руках и о земле думаю… Не имел я ее сроду…
Калмыков с любопытством посмотрел на Масхуда. Он давно знал этого степенного, робкого человека, не раз слышал, как о нем отзывались другие, и сложившееся у него представление о Масхуде никак не вязалось с «крамольными» речами расходившегося пастуха.
Ни один житель селения Хасанби не видел Масхуда в веселой компании, никто не слышал, чтобы он произнес более десяти слов кряду. И вдруг…
— Кто мы такие? — продолжал между тем пастух. — Притаились, как пугливые мыши, шевельнуться и то боимся. А ведь ты сам свидетель, Бетал, только чуть ворохнулись сегодня, и выпасы наши при нас остались… Так-то, дорогой. Кто смел, тот прокормит себя и семью, а трус голодать будет. Жизнь, она хитрая штука, брат…
