Видно, впервые за всю свою подневольную пастушескую жизнь поверил Масхуд в собственные силы. Много, ох много передумал он за долгие ночи и дни бесконечных блужданий по кабардинской степи, и теперь плоды этих горьких дум, мысли дерзкие и красивые, неудержимо рвались наружу.
— Порядком я наслушался всяких хабаров[21], что господа и хозяева наши тоже когда-то были такими же бедняками, как мы, а потом пустили в ход силу, выбрались по спинам других наверх и теперь душат народ без жалости. — Масхуд зло сплюнул в огонь и, помолчав немного и убедившись, что его слушают, заговорил снова. — И участки они взяли силой… Да, известное дело, аллах создаст всех людей разными. Одному дарит он смелое волчье сердце, а другого делает похожим на слабую женщину… Однако не бог делит между людьми землю. Клянусь, никто такого не видел!..
Ну вот и думаю я себе: если отняты у нас пастбища силой кинжала, так почему нельзя силой отобрать их обратно? Это справедливо. Нужна только смелость… Разве кто-либо из нас не знает, что Зольские пастбища принадлежат всему обществу, что они наши? Слава аллаху, все знаем. И что было бы, если б мы уступили? Когда-нибудь помирать придется, а детям нашим никто об этих землях и слова вымолвить не позволит. Так и будут молчать, вроде рот мукою набит. «Не морочьте голову, — скажут им, — пастбища эти еще деды наши завоевали силой кинжала!» И взглянуть на Золку не дадут нашим детям! Вот и выходит, что на силе весь свет издержится!..
Скотоводы, сидевшие у очага и слушавшие Масхуда, не нашлись, что ответить. Да и не искали они ответа: все, что говорил пастух, было правдой.
И не одному ему приходили в голову подобные мысли. Удивительным было другое: никогда прежде ни один из них не представлял себе все это так ясно и просто, как теперь, после искренних, идущих от самого сердца слов их товарища. Пожалуй, не представлял и сам Масхуд, и лишь теперь к нему пришло нежданное и необъяснимое озарение, словно мелькнул где-то вдали яркий свет и осветил на миг окружающий его непроглядный мрак. Масхуд не знал, откуда и почему пришел этот свет… — И не думал об этом.
— Твоя правда, Масхуд, — первым прервал затянувшееся молчание Бетал. — Умирающий с голоду умирает потому, что он трус. И мир переполнен голодными. Все было бы иначе, если б они объединились в один добрый кулак… И страшен был бы удар этого кулака…
— Чем прибегать к силе, лучше решить дело миром. Так, кажется, говаривали наши предки, — вмешался молчавший до сих пор Исмел.
— Пока народный кулак не ударит по несправедливости, не будет никому мира, Исмел, — убежденно сказал Калмыков. — Без кулака на этой земле порядка не наведешь.
Исмел в знак неодобрения покачал головой, поправил папаху.
— Когда бы в наши дела не вмешивались чужеземцы со своими обычаями и законами, клянусь аллахом, жили бы мы припеваючи, в полном согласии. Мы ведь один народ. Мы все — адыги[22]. Ты говоришь «кулак», а того не знаешь, что кулак рождает в человеке злобу, делает его жестоким. Кулаком ничего не добьешься. Вот ты побывал в России. Разве люди там живут, выставив вперед сжатые кулаки? Им живется лучше, чем нам, потому что они живут в согласии, хранят свою родовую честь, честь своего народа.
Бетал усмехнулся:
— В России еще больше таких, как мы. Есть и победнее нас. Мы хоть как-то перебиваемся. Ничего-то ты не знаешь, Исмел.
— Так ли? — усомнился Масхуд. — А пши Хатакшоков клянется, что мы нищенствуем потому, что русские выжимают из нас все соки!
— Пусть себе говорит! На то он и князь! А бедняки, Масхуд, везде одинаковы: русский ли, кабардинец или ногаец…
Исмел молчал, занятый тем, что выкатывал из очага хворостинкой тлеющий уголек и, как только он угасал, тут же закатывал его обратно. Видно было по его лицу, что он хочет заговорить, но никак не решается и словно выжидает чего-то, вспыхивая и остывая, как тот уголек, с которым он продолжал возиться. Наконец он не выдержал — сломал прут и, отбросив обломки в сторону, медленно, будто взвешивая каждое слово, начал:
— Клянусь аллахом, никто не сумеет устроить, чтобы в этом мире не было богатых и бедных и чтобы все были равны, как зерна в колосьях. Люди похожи друг на друга лишь в утробе матери. Или когда они мертвы. Вот ты сам сказал, что у россиян много бедных. Допустим, я верю. Значит, бедного везде обманывают? И в России, и в Турции обманывают? И в Кабарде? — и сам себе ответил. — Обманывают потому, что бедняка легко обвести вокруг пальца. Вот наша беда. Не поддавались бы мы обману, и участь наша была бы лучшей. А кулаками мы ничего не добьемся. Не надо поддаваться обману — и все. Я так скажу.
Исмел пошарил рукою вокруг, ища хворостину, потом, видимо, вспомнил, что выбросил ее, и продолжал, понизив голос:
— Помнишь, Масхуд, как вы все послали меня на сход в Нальчик? Не рассказывал я раньше — совестно было… Да уж ладно, теперь расскажу…
