Ну так вот, сел я, значит, на лошадь и поехал в Нальчик. Зачем еду — не знаю. Что делать там буду — не знаю. Приехал. Захожу в такую большущую кунацкую, где стульев стояло больше, чем у всех нас пальцев на руках и ногах.
Оробел сразу: все князья и уорки Кабарды там сидели. Увидели они меня. Сам Клишбиев, а после — Мудар Анзоров и Агурбек Исламов руку мне пожали. Сижу, дивлюсь: «Интересно, что же такого совершил я, старый бедный чабан? За что мне такая честь от богачей?» Однако ничего в своей жизни не могу вспомнить. Ни смелости никакой, ни геройства не совершал… — старик почесал в затылке, слегка сдвинув лохматую свою шапку на лоб. — Да… еще позабыл: когда явился я в слободу, коня моего завели в конюшню самого енарала Шипшева, а меня накормили досыта и спать уложили в богато убранной комнате… Ну, так вот, сидел я, значит, до заката среди самых высоких людей Кабарды и ни слова не разбирал из того, что они говорили, потому что говорили они на языке неверных… Одно понял я — о Зольских пастбищах шел разговор. Ругались, спорили. Как стемнело, отвели меня снова в дом для проезжих. Гостиницей называется. Опять же — в комнату с дорогими коврами. Верите, в жизни не видывал я такой постели, — белее снега. Однако слушайте дальше.
Хозяйка-матушка[23] разобрала постель. Как ушла она, я подушку примял, чтобы думали, будто спал я на ней, а сам постелил бурку на пол да и лёг себе. На постели непривычно: больно уж чиста, еще выпачкаешь, не приведи аллах!
Кто-то не удержался от недоверчивого восклицания. Исмел строго посмотрел на провинившегося, который осмелился перебить старшего, но ничего не сказал и повел свой рассказ дальше:
— На рассвете встал я пораньше, чтобы матушка не увидела, что спал на полу, — и опять на сход. Долго сидели. Господа снова спорили, чуть дело до кинжалов не дошло. Вот тогда-то сын Клиш-биевых и обратился ко мне: «Русские власти требуют с нас, Исмел, кабардинских коней. А мы не сможем их дать, если не построим на Золке несколько конных заводов. Об этом мы и просим у царя-императора, и ты от имени приславших тебя сюда односельчан должен подписать это прошение». И протягивает мне бумагу. Что оставалось делать? Обмакнул
Старик замолчал и несколько минут неподвижно смотрел на догоравший костер. Потом беспокойно оглядел лица своих слушателей, тоже хранивших молчание, и неохотно добавил:
— Как подписал я прошение, которое дал мне Клишбиев, так сразу и заботиться обо мне перестали. Коня мне привели из конюшни енарала Шипшева, покормить меня на этот раз позабыли, а в комнате с коврами пировал с коннозаводчиками Мудар Анзоров… Этот незаконнорожденный даже не предложил мне садиться за стол. Чуть не лопнул я тогда от злости. «Так тебе и надо, когда ты глуп», — сказал я себе, сел на лошадь и поехал домой. Нет правды на свете.
Немел замолчал. Сам того не подозревая, он подвел свой рассказ именно к тому логическому концу, которого ожидал Калмыков.
— Значит, Мудар Анзоров не пригласил тебя к столу, уважаемый? — спросил Бетал.
— Валлаги, не сказал «садись и будь гостем!»
— Ты говоришь, с господами лучше миром договориться, по совести. Анзоров разве с тобой по совести поступил?..
— Бесстыжие глаза и дым не проймет, — сказал кто-то.
— Понадейся на их совесть, — горько усмехнулся Немел и поворошил палкой притухший костер. Потом распрямил усталую спину, потянулся, огляделся вокруг. Над горами уже повисла оранжевая луна, похожая на блестящую медную тарелку.
— Вокруг луны — ободок, — тихо сказал Исмел. — Не к добру это… плохая примета… Успокоится ли теперь сын Клишбиевых? Что делать станет?
— Он еле ноги унес, — беспечно отозвался Масхуд. — До нас ли ему будет?..
Калмыков возразил:
— Кто знает. Сдается мне, подался он к генерал-губернатору. Чует мое сердце…
— И я так думаю, — вздохнул Исмел, потирая поясницу. — Масхуд, тебе сторожить — смотри же не спи. Волки сегодня не дадут нам покоя — первая ночь на пастбище никогда не бывает тихой… — Поднявшись, он снова бросил взгляд на луну. — Луну окружает сияние. Видите? Не к добру это… К большой беде… Издревле так говорят люди… Быть крови…
Верхняя половина лунного диска окрасилась в ярко-пурпурный цвет, словно полыхнул по небу отблеск пожарища; посредине он по-прежнему отливал медью, а книзу становился бледно-оранжевым.
