Диковинные и жгучие, как огонь, слова говорил этот гость из России. Среди тех, кто сидел у костра, были разные люди. Одни настолько привыкли к установившемуся порядку вещей, к произволу и несправедливости, что сама мысль о протесте, да еще с оружием в руках, казалась им преступной и невероятной. В их сердцах и умах речи Кирова не пробуждали ничего, кроме подавленности и страха. Но были здесь и другие. Давным-давно, как искра в золе, назревало в них недовольство жизнью, и сейчас, после зольских событий, они вспыхивали, как порох, стоило лишь поднести спичку.
И у таких загорались усталые глаза, вновь оживала в душе надежда на лучшие времена, утраченная вера в свои силы. Вновь начинал биться в их сознании беспокойный вопрос «почему?». Почему они должны только терпеть?
— Но чтобы победить, надо помогать друг другу, поддерживать кто чем может. И не всегда, Бетал, следует отказываться от слов. Вот ты говоришь, пора припугнуть князей оружием. Предположим. Но чтобы люди взялись за оружие и пошли за тобой, надо убедить их словами. Необходимо сказать им всю правду и так, чтобы они поверили тебе. Вот и получается, Бетал, — Киров положил руку ему на плечо, — что слово — тоже оружие. Если хочешь, оно даже сильное оружия. Запомни это.
Калмыков в смущении опустил глаза и покраснел. И тихо повторил, как бы запоминая:
— Слово — тоже оружие…
…Занимался рассвет… На посветлевшем небе, как раз над хребтом, мерцала бледная утренняя звезда. Постепенно исчезали тени ущелья, по всему было видно, что где-то там, за синими увалами и голубыми вершинами, прячется солнце. Но оно обязательно взойдет…
Весна в семнадцатом году выдалась ранняя. Уже в марте над Малкинским ущельем по-весеннему щедрое солнце разогнало обрывки туч и отвоевало у льда середину реки, где теперь бодро журчала посветлевшая за зиму, похожая на айран[28], вода старой Малки. Только по ночам у берегов вновь образовывалась тонкая и прозрачная ледяная кромка, сквозь которую виднелось каменистое дно.
Запомнился этот март и Беталу Калмыкову, возвращавшемуся в один из таких солнечных весенних дней в родное селение Хасанби.
На мосту через реку он нос к носу столкнулся с двумя вооруженными кабардинцами. Один из них выхватил пистолет.
— Стой! Не вздумай бежать, сын Калмыковых!
Бетал остановился. Лицо его оставалось по-прежнему спокойным. Он даже улыбнулся, узнав в одном из них товарища своих детских игр, и, прищурившись, спросил:
— Отчего ты так стараешься, Харис? Помнится, я не сделал тебе ничего дурного. Что случилось?..
— Придем в правление — узнаешь, что случилось, — охрипшим от волнения голосом ответил Харис. — У старшины давно уже есть приказ схватить тебя и передать властям. Твое место — на каторге…
— Приказ — приказом, но, может быть, сначала поздороваемся? Или ты не мужчина? А револьвер убери, я сам пойду в правление…
Не дожидаясь ответа и не оглядываясь, Калмыков широко зашагал в сторону Хасанби. Харису и его молчаливому спутнику не оставалось ничего другого, как последовать за ним.
Бетал шел легко, свободно, подставив разгоряченное лицо ветру. На лице его светилась улыбка.
Жители Хасанби, наблюдая за необычной процессией, терялись в догадках. Они знали, что Бетала разыскивают и собираются арестовать, чтобы предать суду и сослать в Сибирь. Но известно им было и другое: сам Калмыков не так прост, чтобы сдаться без сопротивления.
Не чудо ли — хилый и трусливый Харис ведет Бетала впереди себя. За всю свою двадцатилетнюю жизнь Харис не совершил ничего, что было бы достойно мужчины-горца. Да и спутник его не больно-то храбр. И почему Бетал покорился им?
Некоторые рассуждали так: «Надоело, наверно, скитаться в чужих краях, одолела тоска по родным и близким, вот и вернулся». Другие говорили: «Убедился сам, что из того безнадежного дела, которое он затеял, ничего не получится, вот и сдался на милость закона». Третьи клялись: «Князья и уорки сломили его и заставили перейти в свой лагерь».
Словом, толков и пересудов, пока Бетал в сопровождении своих конвоиров шел к правлению, возникло великое множество. Но в глубине души никто всерьез не допускал мысли, что сын Эдыка Калмыкова предал или струсил. Что-то, видно, произошло такое, чего они не знали, а Бетал знал.
Оставалось терпеливо ждать.
Калмыков словно не замечал любопытных взглядов, которыми провожали его встречные, не слышал слов, произнесенных вслух за его спиной. Он свернул в маленький узкий переулок и оказался у входа в правление.
Все тот же неказистый, обмазанный глиной дом, та же старая ива и коновязь, подгнившая с одного бока и оттого стоявшая косо. И дом, и дерево, и коновязь основательно потрепало время. Со ствола ивы местами сползла кора, он почернел, многие ветки засохли и торчали вверх, словно воздетые в мольбе просящие руки. Под деревом на очищенном от коры чинаровом бревне с понурым видом сидело несколько мужчин. К дереву были привязаны баран и телка.
Бетал направился к сидящим и, увидев среди них старика Масхуда, возле которого стояли таз и кумган, в удивлении остановился.
