— Что произошло, Масхуд? — спросил Калмыков. — Для чего ты вытащил на свет божий свой таз и кумган?
Масхуд тяжело поднялся с бревна, хмуро уставился взглядом в землю.
— Дерут с нас, кровососы, три шкуры, — сказал он, не поднимая головы. — Долги торгашу больше нечем платить…
Его поддержал незнакомый Беталу мужчина в черном изодранном полушубке, подпоясанном сверху шерстяным кушаком:
— Этот серебряный кинжал — единственная память об отце, которая осталась в нашей семье. Взгляни! Приходится отдавать, ничего не поделаешь!
— Кинжал что, кинжал — полбеды, — вступил в разговор третий, показывая расшитое шелком платье из красного бархата. — А вот, посмотрите: от родителей досталось жене праздничное платье, и я должен отдать его!.. Хапуга! — он повернулся в сторону правления и погрозил кулаком. — Пусть он сдохнет и заберет с собой это платье в могилу вместо погребального савана!
— Так и живем, — уныло сказал Масхуд. — Бог дает, а спекулянт этот отбирает все подчистую… Не насытить его жадную утробу…
Бетал не стал слушать дальше.
— Ничего не отдавайте! Поняли? — громко и твердо заявил он. — Уносите домой свое добро. Теперь всё будет иначе! — и вошел в правление.
Харис и его спутник остались во дворе. Мужчины переглянулись, недоумевая. Почему Бетал сказал такие слова? Может, в мире что-нибудь изменилось? Или у сына Калмыкова нынче могущественные покровители? Разве можно не отдать долг лавочнику?
При появлении Бетала в комнате правления старшина поспешно вскочил. Был он тучен, но, несмотря на свою комплекцию, довольно подвижен. И рыжеволос. Даже усы — рыжие.
— Ты оказался умнее, чем я думал, — сказал он, потирая свои волосатые руки. — Гораздо умнее. Лучше самому предать себя в руки закона и положиться на его милость, чем ждать, пока тебя схватят и посадят в кутузку!
Калмыков молча слушал. Взгляд его выражал презрение и насмешку.
Но старшину уже «понесло», и он, ничего не замечая, продолжал:
— Люблю порядок. Ты хорошо поступил, правильно поступил, что вернулся в селение. Валлаги, окружное начальство дышать не дает: все пишет и пишет, как ему только бумаги не жалко, — отыщите, изловите бунтовщика! Это тебя, значит. Вроде бы других забот, кроме как тебя ловить, у них и нету. А я, если говорить чистую правду, струсил немного — снимут, думаю, меня с должности старшины, если тебя не поймаю. А ты сам пришел. Ай, молодец! Пойдем-ка теперь в мой каменный сарай. Одну всего почку посидишь в сарае, а завтра чуть свет в Нальчик тебя отправлю. Пошли!
Калмыков не двинулся с места.
— По какому закону хочешь ты посадить меня в свой сарай?
Старшина приосанился, поддернул ус и показал рукой на поясной портрет Николая II, висевший на стене в багетовой раме, носившей следы былой позолоты.
— По закону государя нашего императора!
Бетал слегка придвинулся к старшине и шепнул доверительно:
— Царя уже нет! Свергли его…
— А-а-э-э?! Как ты сказал? — с трудом выговорил старшина, опускаясь в кресло. — Как же так?
— Давно пора было…
— Совсем свергли?!.
— Совсем, старшина. Вверх тормашками полетел!
Старшина оторопело моргал. На расплывшейся круглой физиономии его было написано полнейшее недоумение.
— Бумагу! Бумагу покажи, где про это сказано! — вдруг закричал он. — Бумагу давай!
Калмыков достал из-за пазухи свернутую вчетверо листовку, отпечатанную типографским способом, и протянул старшине. В отличие от многих других представителей местных кабардинских властей, хасанбиевский старшина знал русскую грамоту.
Заикаясь и с трудом выговаривая слова, вконец расстроенный старшина прочитал вслух:
«Николай Второй отрекся от престола в пользу брата своего Михаила Романова. Но последний, напуганный размахом революционного движения масс, также отказался принять трон.
Итак, граждане России, самодержавие свергнуто, теперь сами трудящиеся должны взять власть в свои руки…»
Все еще не веря себе, старшина повертел листовку, посмотрел ее на свет и грозно взглянул на Бетала.
— Откуда взял эту бумагу?
— Читай. Внизу написано.
Подпись гласила: «Владикавказский комитет Российской социал-демократической рабочей партии».
Старшина пожевал губами, повторяя прочитанное про себя. Видимо, подпись от этого не стала ему понятнее.
— Что это за комитет? На чьей арбе он сидит?
Бетал охотно ответил, с любопытством наблюдая за реакцией своего собеседника:
— Комитет этот — народный вожак. А сидит он на арбе всего трудового народа.
— О-о-о! — протянул старшина, явно озадаченный. — Это удивительно, что ты говоришь…
— Ладно, — оборвал его Калмыков. — Довольно болтать, собирай-ка жителей села.
— Это зачем же? Почему я?..
— А потому, — теперь Бетал вплотную подошел к старшине. — Хватит тебе здесь распоряжаться. Делай, что говорят!
— Но-но! Не горячись, сын Калмыковых! Не забывай, что наше ружье тоже заряжено и стреляет!
— Пришло время его разрядить, — строго сказал Калмыков. — Много раз вы все, кто наверху, совали нам под нос оружие и сбивали нас с ног. Хватит! Созывай жителей села!
Старшина решил, что лучше ему сейчас не противиться. Мало ли что… может, и вправду сила нынче на стороне оборванцев.
