И народ валом повалил из мечети. Люди так торопились, что выскакивали, даже не завязав шнурки на гуаншариках, не успев набить в них соломенную подстилку. Никому не хотелось опоздать на сход и прозевать самое интересное — рассказ о том, как скинули царя вниз головой.
Мулла, опомнившись от своего поражения, после минутного раздумья решил не отставать от других. Схватив свою суковатую палку с железным наконечником и оставив на мухарабе[29], раскрытый коран, он помчался на сход.
Когда Масхуд вернулся, во дворе правления уже негде было стоять. Толпа разноголосо гудела, встревоженная, любопытная, испуганная.
Сельские багатеи, как и всегда, сидели на почетном месте, на широкой доске, положенной концами на большие камни. Лица их были подчеркнуто спокойны, будто ничего особенного не случилось и для тревоги и беспокойства нет никаких оснований.
За их спиной стояли старики, затем — мужчины средних лет и молодежь.
Услышав потрясающую новость, женщины, которым вообще запрещалось показываться на сходе, на этот раз не утерпели и сгрудились за плетневой оградой, прикрывая лица платками.
Старшина расхаживал взад-вперед перед входом в правление, не зная, что предпринять. Обычно он открывал сход, но сегодня не решался выступать первым.
Наконец на крыльцо поднялся Бетал и хотел было заговорить, но запнулся. В голове его теснилось так много мыслей! Так много радостного и светлого хотелось ему сейчас сказать этим людям, что он растерялся, не зная, с чего начать.
Молча, слегка покраснев от волнения, стоял Калмыков и смотрел на толпу. Молчали и его односельчане, ожидая, что он им скажет.
В толпе Бетал приметил два знакомых лица. Мирзабек Хатакшоков, давнишний недруг его, и Харис.
Мирзабек, одетый в новенький, с иголочки, адвокатский сюртук, занимал почетное место справа, среди дворян.
Харис, жалкий, в мешковатой поношенной одежде старался затеряться в толпе, словно стыдился себя самого.
Бетал откашлялся и заговорил:
— Сегодня радостный день для тех, кто добывает кусок хлеба своим трудом! Нет больше русского царя, самого ненасытного кровопийцы, который обирал наших отцов и матерей, обирал нас с вами. Он отнимал у нас землю и скот, обычаи и язык, нашу свободу и наше достоинство. Теперь его сбросили такие же труженики, как и вы! — голос Бетала окреп, стал увереннее и громче: — А раз свергли царя в России, мы должны теперь скинуть с нашей шеи князей и уорков! Много нашей крови они выпили! Довольно!
Калмыков сурово и презрительно оглядел тех, кто сидел на длинной скамейке. Слова его падали на их головы, как тяжелые глыбы камня, и он видел это, как видел и другое, — с каждым словом его все ярче светились глаза бедняков, все больше распрямлялись их натруженные усталые плечи.
И он продолжал, подбодренный молчаливой поддержкой, которую прочитал во взглядах простых крестьян:
— Надо бы вспомнить сегодня, как четыре года назад на Зольских пастбищах именем царя нас расстреливали из пушек!.. Царь тогда не знал жалости! И мы безо всякого сожаления должны избавиться от тех, кто соблюдал жестокие царские законы, кто выполнял царские приказы. Так думаю я, Бетал Калмыков. А что скажете вы?
Бетал отлично понимал, что, чем скорее в аулах и станицах Кабарды и Балкарии будет установлена новая революционная власть, тем лучше для простого крестьянина. Нужно было как можно скорее отстранить от управления господствующие классы и провести первую и самую важную реформу: отобрать у коннозаводчиков Зольские и Нагорные пастбища и возвратить их законному владельцу — сельской крестьянской общине.
Однако он не знал — какую власть устанавливать и как это сделать.
Не знали этого и стоявшие во дворе правления труженики-горцы, каждый из которых в лучшем случае имел пару быков, да корову, да десяток овец. Разве могли они, хасанбиевскне бедняки, догадаться, каким образом начинать такое новое, никому не известное и, по-видимому, небезопасное дело? Вопрос Бетала застал их врасплох.
Но вот от группы сельских богачей отделился Кейтуко Паштов и, медленно взойдя на крыльцо, остановился рядом с Калмыковым и старшиной.
Несмотря на свое княжеское происхождение и богатство, Кей-туко за свой ум пользовался уважением доброй половины села. Кроме того, он достиг уже того преклонного возраста, когда по кабардинскому обычаю уважение следует оказывать независимо от личных качеств.
Поэтому Бетал решил подождать, что тот предложит.
— Царя скинули, потому что он заслужил это, — вкрадчиво заговорил Кейтуко, поглаживая бороду. — Кого из нас не душила его ненасытная рука? Нет среди нас такого! Всех кабардинцев заставлял этот сын гяура плакать горючими слезами! Он отнял у нас родину, надругался над нашими обычаями. Разве мы позабыли свою историю? Нет, мы помним, как гяуры штыками срывали с наших женщин одежды и потешались над ними! Есть ли на родине нашей хоть одно селение, хоть один аул, жители которого не подвергались бы постоянным гонениям! А где наши луга и пастбища? Разве не царь подписал бумагу, по которой их отобрали?! Мы должны обо всем вспомнить сегодня!
