— Контра он, — сердито сказал Калмыков, помогая Буачидзе дойти до тахты. — Можно пропустить всех эсеров мимо заряженного ствола, а таких, как он, стрелять надо! Казаков мутил! Если, говорит, казаки уступят власть горцам, — конец. Сожгут горцы казачьи станицы, отнимут жен и детей у казаков… А нам другое: казаки перед царем выслуживались, и позволил он им отобрать у нас земли, те, что прадедам нашим принадлежали. Потому и обнищали горцы. Из-за казаков. Гоните их, говорит, из Кабарды, с Кавказа гоните…
— Так и сказал?
— Так и сказал, — глаза Бетала засверкали. — Подлый человек, двойная душа! Почему, говорит, пришли вы, горцы, на съезд и сидите рядом с казаками? Оглянитесь: чеченцев, ингушей, осетин — мало на съезде. Свои дела у них дома. И вам надо в своей сакле порядок навести. Уезжайте отсюда!
Киров смотрел на своего друга с нескрываемым удовлетворением, в душе радуясь за него. «Возмужал, вырос, — думал Сергей Миронович. — Революция подняла его, открыла ему глаза. Верный человек будет!»
— Наши делегаты попросили меня убрать его, — продолжал свой рассказ Бетал. — В отаре овец не место волку, сказали они.
Всякое может случиться. Как бы мы нечаянно не зашибли его совсем. Избавь нас от греха!
— Ну, и ты избавил? — стараясь не улыбаться, спросил Киров.
— А что мне оставалось делать? Я увел его со съезда в трактир, накормил досыта, а потом в подвал посадил.
— Как посадил? В какой подвал?
— Простой подвал. На замок запер.
Глядя на вполне серьезное, бесхитростное лицо Бетала, Киров усилием воли снова подавил желание рассмеяться.
— Это же… беззаконие, — сказал Буачидзе.
— А что было делать? Народ сказал — если мы его стерпим, наши кинжалы не стерпят. Чем убьют, пускай лучше сидит, пока съезд не кончится. Я ведь как лучше хотел. Проходимец он…
Первым расхохотался Киров. Потом Буачидзе. Вскоре смеялись все трое.
— Однако ты крут на расправу, — сказал Сергей Миронович, — но вот что заметь: одну истину все-таки изрек этот интеллигентик — мало на съезде чеченцев и осетин. А пока не завоюем мы большинства среди горцев, не сумеем и установить на Северном Кавказе нашу власть. Ной тоже об этом говорит — пока на съезде достаточно полно представлены кабардинцы и балкарцы, а остальные… — он развел руками. — Да и слов много. Больше недели говорим, а конкретного дела нет.
— Особенно разговорчивы меньшевики, — сказал Буачидзе. — Ходят вокруг да около, а ясно не скажут, чего они добиваются. Вот если бы ты, Бетал, сумел убедить своих делегатов в необходимости установления власти Советов, то сослужил бы революции немалую службу. И другие бы пошли за вами. Сможешь?..
— Попробую, — не очень уверенно ответил Бетал.
— Попробуй.
Взглянув на Калмыкова, Буачидзе понял, что тот займется поручением сейчас же, не откладывая на завтра. Протянув вперед свою длинную худую руку и будто отрубая ладонью каждое слово, Ной заключил:
— Дело это чрезвычайной важности, Бетал Эдыкович. Будь внимателен. Мы тебе доверяем…
Киров дружески взял Бетала за руки, и, глядя ему в глаза, проникновенно сказал:
— Ты теперь член нашей партии, и то, что тебе придется делать, — поручение партии!
— Я знаю, Мироныч.
— Знать мало: чувствовать надо, всей душой чувствовать.
— Понимаю, Мироныч…
Выйдя из гостиницы «Бристоль», Калмыков направился к старым армейским, казармам, где размещались делегаты проходившего в тс дни в Пятигорске Второго съезда народов Терека. В числе других на съезде присутствовали посланцы Кабарды и Балкарии.
Бетал размашисто шагал по мокрым унылым улицам, весь поглощенный предстоящими делами. Он не замечал холода, не чувствовал, как на лице тают мокрые хлопья снега и стекают за шиворот студеными струйками.
Мысли его были о той великой партии, сыном которой он стал отныне и навсегда, о том великом общем деле, которое делала вся партия и вместе с нею он — сын простого кабардинского табунщика, Бетал Калмыков.
Он думал о том, что революция всколыхнула и подняла к иной жизни все народы, населяющие огромную Россию. И самое главное сейчас — сделать так, чтобы каждый из этих больших и малых народов понимал революцию одинаково, независимо от своих мелких интересов и выгод. Природный ум, здравый смысл и та политическая закалка, которую он успел получить за последние годы, подсказывали ему, что революция на Кавказе зависит именно от этого. И суть ее вовсе не в пресловутой «чести нации», не в тяжбах из-за отдельных участков и пастбищ, не в сохранении национальных устоев и обычаев, на которые, кстати, никто и не посягает, а в том огромном, единственно правильном и необходимом, что Советская власть принесет и горцам, и казакам, и иногородним.
Занятый размышлениями, Бетал замедлил шаги, машинально прислушиваясь к позвякиванию о брусчатку железных подковок своих солдатских сапог.
