Спор был на сходе долгим и безрезультатным. Ни одной из сторон не удалось одержать полной победы. Богачи не хотели просто так расстаться с землей, бедняки побаивались возможной расплаты, не верили в свои силы. В конце концов решили «не торопиться и подождать, как поступят жители других селений». «Как все — так и мы», — дальше этой осторожной формулы Беталу Калмыкову, несмотря на все его красноречие и убежденность, не удалось увлечь трудовое большинство схода.
И все же это была победа. Вопрос о земле по-прежнему оставался открытым, но Бетал был доволен. «Сегодня земли еще в руках князей, завтра они будут в руках крестьян, — думал он. — Мы поступим с хозяевами так же, как они поступили с нами на Зольских пастбищах. А вот — что дальше? Царя нет… Чья же должна быть власть? Если наша, то как ее устанавливать?..»
Придя домой и отворив дверь в кухню, он увидел отца. Эдык сидел у очага и сушил гуаншарики.
— Отнять нужно у них землю, сынок, — негромко сказал он. — Отнять! Не отступай, сын!..
Беталу показалось, что еще никогда во взгляде отца, обращенном к нему, не было столько тепла. Эдык был доволен сыном и не скрывал этого. Еще бы: теперь его Бетал стал совсем взрослым.
— Силой отнять надо! — повторил Эдык.
Вскоре наступило время отправки скота на летние пастбища. Бетал повсюду разослал своих конных гонцов, которые оповестили жителей окрестных сел о том, что пришла пора гнать скот на Золку.
И день этот наступил.
Зольские и Нагорные пастбища, которые четыре года тому назад коннозаводчики силой отняли у крестьян, снова стали их собственностью. И Бетал Калмыков был счастлив, что земляки доверили ему вести их теперь, в мае семнадцатого года, на древнюю Золку.
После захвата пастбищ Калмыков возвращался из урочища Кинжал и не мог отказать себе в удовольствии завернуть к старой пещере, которая когда-то служила ему надежным убежищем.
Переправившись через речушку, где они брали воду, он увидел выбитые в скале ступеньки и вспомнил «русского гостя».
Калмыков спешился, подошел поближе и долго стоял в раздумье…
Где теперь Киров?.. Как встретиться с ним? А встретиться нужно во что бы то ни стало…
Киров стоял у окна, разглядывая прохожих. Было мартовское утро 1918 года, ветреное, туманное и слякотное. Пушистый мокрый снег ватными хлопьями сыпался на мостовые, на черепичные крыши домов. Ложась на оконное стекло, он быстро таял и сбегал вниз извилистыми ручейками.
Стекло изнутри вспотело, и Киров протер рукавом кружок, сквозь который он по-прежнему мог видеть прохожих, торопливо сновавших мимо гостиницы «Бристоль».
Разношерстная публика наводнила в эти дни Пятигорск. Были тут напуганные революцией, удравшие из Центральной России респектабельные буржуа в добротных бобриковых пальто с куньими воротниками и большими черными зонтами в руках; отставные военные, спившиеся и растерянные, в пестрой одежде с чужого плеча; вездесущие обыватели, одетые кто во что горазд, и наконец казаки и горцы. И те и другие ходили группами, заполонив буквально весь город. Никогда прежде, даже в дни гуляний и ярмарок, не видел Пятигорск такого скопления народа.
Никто не осмеливался показываться на улицах в одиночку. Кое-кому выгодно было искусственно подогревать вражду между горцами и казаками.
Киров провел рукой по лицу, как бы стирая с него усталость. Покрасневшие от бессонницы глаза его недовольно сощурились. Не оборачиваясь, он сказал:
— Не нравится мне, Ной, все это…
С тахты с трудом поднялся Ной Буачидзе, но, закашлявшись, снова положил голову на подушку.
— Революция — дело не одной недели, — ответил он. — Надо разъяснять горцам при всяком удобном случае, кто их истинный друг, а кто… враг.
— Я вызову тебе доктора, Ной.
— Вызовешь или нет — это ничего не изменит: я все равно не могу лечь и оставить дело.
— И утро сегодня промозглое, как назло.
— В том-то и штука, — Буачидзе показал пальцем на свою грудь. — Здесь все заложило. Дышать не даст.
Он снова закашлялся. В горле у него хрипело и булькало. Киров подошел к больному, мягко взял его влажную ладонь в свою.
Ной сильно сдал за последнее время. Побледнел, осунулся. Черты лица заострились, щеки запали. Только глаза, необыкновенно живые, теперь лихорадочно блестевшие, не поддавались болезни.
— Нет, так не годится, я все-таки вызову доктора, — сказал Киров, поправляя Ною подушку. — Здесь, насколько я знаю, находится сейчас известный петербургский профессор. Его-то мы и добудем…
— Если бы революция была делом одной недели, — возвратился Буачидзе к прерванной мысли, — мы бы, Мироныч, закончили ее еще в пятом году…
Последних слов Киров не слышал: он разговаривал по телефону. Распорядившись, чтобы профессора во что бы то ни стало нашли, он снова повернулся к Ною:
