— Знаешь, говорят, этот доктор прелюбопытнейший человек. Революции, конечно, не ждал. Испугался — и давай бог ноги. Удивляюсь, как он не оказался в Париже. Впрочем, понятно: «Родину, — говорит, — люблю». Но клянется, что к политике не имеет никакого отношения. Медицина и политика, по его мнению, несовместимы. Медицина, видите ли, наука гуманная, а политика нередко исключает всякий гуманизм. Болезни, голод, войны — порождение политики. Если бы ее не было, люди жили бы в мире и согласии, занятые своими семейными делами. Словом, ничего оригинального в его взглядах нет. Знаем мы с тобой этих интеллигентов, якобы стоящих в стороне от политики…
— Только на словах, — сказал Ной.
— Да… Так вот, самое интересное, что наш профессор с одинаковым тщанием лечит в госпиталях и белых и красных. Когда в Кисловодске стояли белые, а наши удерживали Пятигорск, он, говорят, до обеда обслуживал белых, а после обеда ездил в Пятигорск и лечил наших… Это, пожалуй, тот единственный случай, когда человек, утверждающий, что он стоит вне политики, не лжет и не рисуется. Попробуй заговори. Сейчас снимет свое пенсне и этаким вежливо-ледяным тоном: «Если не хотите, чтобы я ушел, перемените тему, милостивый государь. Разговоров о политике я не терплю». Словом, такое впечатление, что сейчас его хватит удар… Побледнеет весь…
Киров рассказывал с улыбкой, стремясь расшевелить больного, отвлечь его от невеселых мыслей. И ему это удалось. Буачидзе тоже улыбнулся.
— Что ж, и на том спасибо, — сказал он. — Пусть хотя бы так ведет себя хваленная «российская интеллигенция». Без подлостей, по крайней мере. Правда, не все такие.
Он приподнялся на подушке, оперся на локоть.
— На съезде я тоже обратил внимание на одного «российского интеллигента». Вначале он путался с эсерами и меньшевиками, потом его можно было видеть в составе большевистской фракции. Не знает, бедняга, куда податься. Из шатающихся. Позавчера подходит ко мне и говорит: «Извините меня, товарищ Буачидзе, но я иногда не понимаю вас, большевиков. Должен признать, что в ваших словах и делах гораздо больше истины, чем у кого бы то ни было. Но, право, вы только выиграли бы, избавившись от вашей излишней резкости и прямолинейности… — Ной покачал головой. — Надо же — люди вас боятся, говорит… Вероятно, я вступил бы в вашу партию, если бы не это…».
Наконец, по его мнению, мы, Мироныч, слишком много воли даем горцам. Калмыкова вспоминал. Разве, мол, не позор, что этот самый Калмыков не дал выступить очередному оратору, а ничтоже сумняшеся, стащил его с трибуны. «Когда-нибудь и вас, товарищ Буачидзе, вот так же схватят за шею и выбросят вон. Вспомните тогда меня. Дайте срок».
— Словом, показал свое гнилое нутро? — вставил Киров.
— Да, не удержался… Ну, я на другой день передал Беталу содержание разговора. Тот попросил показать ему этого интеллигента. Я исполнил его просьбу, а теперь раскаиваюсь, — Ной улыбнулся широкой, подкупающей улыбкой. — Не знаю, что Бетал сделал с ним, но на съезде он больше не появлялся… — И без очевидной связи с предыдущим: — Как ты думаешь, Мироныч, выйдет толк из Бетала?..
— По-моему, выйдет, — серьезно отвечал Киров. — Я знаю его давно. В свое время собирался взойти на Эльбрус вместе с ним. Кабардинские крестьяне подняли тогда восстание на Зольских пастбищах, и Калмыков был среди них. Слышал?..
— Слыхал. Кабардинцы, Мироныч, — народ смирный и дружный. Что решили — от того не отступятся. Сто тридцать делегатов прибыло от них на съезд. Сто тридцать. Больше всех.
В дверь негромко постучали.
— Войдите! — сказал Киров. — Видимо, это профессор.
Ной Буачидзе нехотя приподнялся, свесил с тахты худые ноги в шерстяных носках, укутался байковым одеялом.
Отворилась дверь, и вошел Бетал Калмыков.
Он был в овчинном кожухе, из-под которого выглядывала серая черкеска. На голове — смушковая папаха. На груди, крест-накрест, — портупея, сбоку, у бедра, маузер в деревянной кобуре.
Он остановился у порога, большой, сильный, полный энергии.
— Проходи, Бетал, — сказал Киров, ответив на его приветствие. — Будь гостем.
Калмыков осторожно, стараясь ничего не задеть и не повалить по дороге, подошел к столу. Ослабил ремень портупеи, достал из-за пазухи новенький партбилет и протянул его Кирову.
— Вот, смотри, — гордо сказал он.
Сергей Миронович крепко обнял Бетала.
— Сам Анджиевский дал… — не успел Калмыков закончить фразу, как на плечи его легли дружеские руки Ноя Буачидзе, вставшего с постели.
— Поздравляю тебя, Бетал… Видишь, Мироныч, большевиков на Кавказе становится все больше.
И Ной расцеловался с Калмыковым.
— Кстати, скажи-ка нам, — прищурившись, спросил он. — Что ты сделал с тем хлюпиком, которого утащил со съезда?
