Я находился в Петербурге, когда свергли царя. И то, что расскажу сейчас, видел собственными глазами! Россия бурлит. И русские сами не знают, что делают. Царя сейчас действительно нет, но кто знает, надолго ли это?.. Никто из нас не уверен в завтрашнем дне. А мне думается, что такая огромная страна, как Россия, не сможет и дня прожить без царя. Сбросили с престола Николая Романова — займет этот престол какой-нибудь Иван. И не стоит нам забегать вперед!
Калмыков раза два порывался перебить Хатакшокова, но сдерживался.
— Вот вы здесь подняли спор из-за участков, — продолжал Мирзабек. — Когда это было видано, чтобы из-за клочка земли кабардинцы готовы были перегрызть друг другу глотки? Позабыли вы и о кровном братстве и о чести нашей национальной. Земли вам не хватает? Да разве мало ее вокруг? Вон казаки и пашут, и сеют, и хлеб собирают на землях, что испокон веков были нашими…
Пора было положить этому конец. Бетал стремительно спустился по ступенькам крыльца, подошел к Мирзабеку и взялся за одну из блестящих медных пуговиц его адвокатского сюртука.
— Сдашь ли ты свой участок, сын Хатакшоковых?
— Почему ты вообразил, что можешь приказывать всем? — возмущенно ответил Мирзабек.
— Посмотрите на него… — Бетал отступил на шаг, как бы показывая Мирзабека толпе во весь рост: — видите, как одет? Разве красуется на чьей-либо груди такая золотая пуговица? Как бы не так! Большинство не может тесьму купить на очкур.
— Это форменная одежда юриста, — пожал плечами Хатакшоков.
— А видел ли ты, как одеваются бедняки, Мирзабек? Если не видел, то посмотри… Харис, выйди-ка сюда, на середину!
Харис, не зная, куда ‘ девать от смущения руки, вышел из толпы и потупился. Полушубок его имел такой вид, будто его терзали собаки, из прохудившихся гуаншариков пучками торчала солома.
— Сравните этих двух людей, односельчане! — гремел над толпой зычный голос Бетала. — Они одногодки, оба учились в медресе. Но один ест на серебряном блюде, а с другого последнее рубище валится. Почему так? Что же ты молчишь, Хатакшоков? При чем тут казаки?
Мирзабек изобразил на своем холеном лице подобие улыбки.
— Царскую власть охраняли у нас казаки. А раз нет государя, то не должно быть и казаков, не так ли? Именно это я имел в виду.
— Может быть, казаки и охраняли, но главной-то опорой царя у нас здесь были такие, как ты! Князья и уорки!
И тут, наконец, произошло то, что должно было произойти, к чему Калмыков так упорно склонял и Паштова, и Агубекова, и Хатакшокова.
Первым не выдержал Хаджи Цук Он выскочил на середину и с силон вонзил в оттаявшую землю свой посох.
— Нет мне дела до казаков. Но запомни, сын Калмыковых: отныне и навсегда ни один голодранец близко не подойдет к моему участку! А кто сунется — заработает пулю! Призываю аллаха в свидетели!..
Поднялся галдеж. Все кричали, трудно было что-нибудь разобрать.
— Тогда мы конфискуем твой участок, Хаджи (это голос Бетала)!
— Что ты сказал? Только посмей, негодяй! Я купил свою землю, ее дал мне закон (это Хаджи)!
— Того, кто издал закон, самого теперь нет!
— Есть!
— Нет!
Никто не заметил, как Масхуд, воспользовавшись суматохой, вбежал в правление и вскоре появился с портретом царя в руках. Он спустился с крыльца, приблизился к скамейке, где сидели сельские богатеи, и остановился в двух шагах от них, держа портрет над головой.
— Нет его! — крикнул старик и, еще выше подняв портрет, что было сил грохнул его об землю. Стекло разлетелось вдребезги, рама перекосилась, потянув полотно, и на лице Николая II возникла гримаса. Масхуд с неожиданной яростью принялся топтать царское изображение. В одно мгновение лицо российского императора было перепачкано грязью.
Сельский старшина, который до сих пор стоял молча, не зная, на что ему решиться, вдруг вылетел вперед и, выхватив свой пистолет, прицелился в поверженного царя.
— Вот это правильно! Так его!..
Кто-то ударил в ладони, заметив, что движения Масхуда напоминают танец, другие подхватили, и вот уже вся толпа дружно хлопала, подзадоривая расходившегося пастуха.
— Давай, Масхуд! Давай!
— Пляши живей, ног не жалей!
— Давай!
У Масхуда распоролся носок гуаншарика, но он не обращал на это внимания, продолжая вытанцовывать на царском портрете с таким азартом, как будто перед ним павой плыла по кругу самая красивая девушка Хасанби.
— Э-э-й! Масхуд! Живей! Давай! — неслось со всех сторон.
Сидевшие на доске сельские дворяне молчали. Им не нравилось, что пастух танцевал на царском портрете. Но никто из них не отважился встать и попытаться прекратить издевательство. С толпой шутки плохи.
Только мулла вмешался:
— Что вы делаете? Опомнитесь, несчастные! Не навлекайте позор на наши головы? Хоть и скинули его вниз головой, но все же он был царем… Неизвестно еще, чем все это кончится…
Слова его потонули в шуме голосов.
— Жми, Масхуд, дави крепче!
— Не жалей пятки!
— Пляши, Масхуд!
…Солнце уже клонилось к закату, когда сход медленно стал расходиться. Небо потемнело, черепичные крыши, беленые стены мазанок, лица людей окрасились красноватыми лучами заката.
