Вместо сновидений мне пришлось пялиться на узкие ярко-оранжевые полосы, окрасившие небо над островерхими крышами опустевшего Старого города. Поскольку устал я за последние дни так, как, пожалуй, еще никогда не уставал, созерцание было сродни глубокому сну с открытыми глазами.
Оранжевое солнечное сияние постепенно заполнило все пространство перед моими глазами; наконец мне показалось, что я нахожусь в центре большого костра, а еще через секунду почувствовал его обжигающий жар и пулей выскочил из кресла, спасая свою шкуру.
Почти сразу я понял, что никакого костра не было и в помине. А потом осознал, что проснулся. То есть не просто вернулся от дремотного оцепенения к бодрствующему состоянию. Проснулся старый добрый Макс, которого и в помине не было рядом со мной в последние дни. Мои сердца в бешеном ритме колотились о ребра, мне хотелось плакать, кричать, биться головой о стенку, потому что я снова считал, что все пропало и я уже не успею хоть что-то исправить. Но сейчас это идиотское истерическое состояние казалось мне почти благом. По крайней мере, я снова был живым – приятное разнообразие.
А потом в моей груди лениво зашевелился Меч Короля Мёнина, и знакомая тупая боль сразу привела меня в чувство, куда эффективнее, чем стакан холодной воды или звонкая пощечина.
– Ох, как же все хреново! – тихо сказал я вслух. И замолчал, поскольку мне требовалось немного подумать. Может быть, еще можно успеть спасти ситуацию? Отважная дурочка надежда действительно умирает последней, и я до сих пор не могу решить, нравится мне это или нет.
– Хреново, говоришь? – бодро откликнулся из-за полуоткрытой двери своего кабинета Джуффин. – Магистры с тобой, сэр Макс. По-моему, лучше просто не бывает!
Повинуясь скорее порыву, чем здравому смыслу, я зашел в его кабинет и некоторое время с холодным любопытством разглядывал шефа.
Он еще больше помолодел, теперь это сразу бросалось в глаза. Еще несколько дней назад мне показалось, что Джуффин благополучно избавился от груза пары-тройки нелегких столетий, но тогда дело было скорее в радикальной перемене его настроения: государственный чиновник высшего ранга начал превращаться в знаменитого Кеттарийского Охотника – еще бы он не переменился! А теперь кроме озаряющего его лицо лихорадочного, опасного, но чарующего внутреннего огня я обнаружил и более очевидные перемены. Куда-то исчезла паутинка мелких морщин, окружавших раскосые глаза, почти разгладились глубокие складки у рта, губы стали ярче, а впалые прежде щеки заметно округлились.
Словом, перемен было много, и далеко не все поддаются описанию. Важно общее впечатление: тот сэр Джуффин Халли, с которым я имел дело все эти годы, выглядел как чрезвычайно бодрый и энергичный, но все же весьма пожилой джентльмен. Теперь же, скажем, у меня на родине ему не дали бы и пятидесяти – даже с поправкой на здоровый образ жизни и личное могущество.
Я всегда предполагал, что в молодости шеф был довольно красив, но даже не подозревал насколько. Впрочем, сейчас его обаяние на меня не слишком-то действовало – наверное, просто потому, что я знал: этот невероятный дядька больше никогда не будет моим другом. Впрочем, вряд ли он вообще когда-то им был. Мало ли что мне, дураку, казалось.
Но считать его своим врагом – черт, это по-прежнему было выше моих сил. Больше всего на свете мне сейчас хотелось, чтобы Джуффин сумел убедить меня, что мы не враги и никогда ими не станем. Я, чего греха таить, вполне был готов ему подыграть.
Ага, размечтался.
– Ну и зачем вы превратили меня в бессмысленного болвана? – наконец спросил я. – До сих пор со мной всегда можно было договориться, разве не так?
– Смотри-ка, очухался, – жизнерадостно констатировал Джуффин. – Вообще-то, по моим расчетам, это замечательное событие должно было произойти немного позже. Ну да ладно, ты всегда был шустрым… Кстати, а почему ты решил, будто я превратил тебя именно в «бессмысленного болвана»? Признаться, мне показалось, что ты еще никогда так здорово не соображал, как в последние дни. Я уж было начал покусывать локти, что не наложил на тебя эти чары с самого начала. Скольких глупостей можно было бы избежать… Да шучу я, шучу! – почти сердито рявкнул он, заметив, как я меняюсь в лице. И добродушно добавил: – Совсем спятил, бедняга. Куда подевалось твое чувство юмора, Макс? И как, интересно, ты собираешься жить дальше без своего единственного достоинства?
– Может быть, вы и шутите, – мрачно сказал я. – И вполне может статься, что я спятил. Но мне действительно не смешно. Более того, мне настолько паскудно…
