Пару дней спустя я заезжаю за ней в кафе-мороженое, где у нее закончилась одна из последних рабочих смен этим летом, и мы отправляемся в безлюдный парк, в котором я обычно останавливаюсь по пути к дому Гэвина. Это мое тайное убежище, где я сочиняю тексты песен, бормочу себе под нос рифмы и проговариваю вслух то, что приходит в голову. Я никогда и никому не показывал это место, но мне кажется правильным пригласить туда другого серьезного музыканта.
Поездка сюда похожа на первое свидание, но очень уж неловкое и к тому же по ощущениям совсем неправильное, ведь мы едем в чересчур навороченном внедорожнике моего отца, а не в стареньком седане, в котором она приезжала на церемонию прощания с Элизой.
Однако как только мы добираемся до парка и садимся (соблюдая приличную дистанцию и на разные валуны, причем я уступил ей более высокий и удобный камень), то чуть-чуть расслабляемся. Она захватила с собой немного конфет, которыми в кафе посыпают мороженое. Пока мы лакомимся ими, я рассказываю ей историю об M&M’s: когда мне было лет семь или восемь, я узнал слово «дегустатор» и сообщил родителям, что могу определить цвет M&M’s по едва заметным различиям вкуса между красителями. Они подыграли мне: клали конфеты разного цвета мне в рот, притворяясь, что не замечают, как я украдкой подсматриваю сквозь ресницы. (Это было в те времена, когда родители все еще хотели видеть во мне что-то необыкновенное, – усилие, от которого они в конце концов отказались.) Когда я уже начинаю загоняться насчет того, с какой стати вообще стал рассказывать ей эту идиотскую историю, она говорит:
– Это мило. Думаю, должно быть больше песен о таких вещах: о маленьких и очень личных воспоминаниях, которые и делают твою жизнь именно твоей.
– Не уверен, что знаю, с чем можно срифмовать M&M’s, – смеюсь я.
– Думаешь, шучу, но я серьезно, – говорит она. – И, кстати, слово «Эдем» почти рифмуется.
У меня нет желания писать песни ни об M&M’s, ни о моих родителях, но я позволяю себе перебрать несколько приятных воспоминаний из детства: мама уютно устраивается рядом со мной и Джулианом на диване, чтобы почитать нам книгу; я прижимаюсь щекой к мягкой потертой шерстке мистера Пипса – плюшевой овечки, моей любимой игрушки; из кухни доносится запах печенья, которое печет тетя Кэролайн.
В Анне есть что-то такое, от чего мне хочется рассказать ей все это, хотя я никогда ни с кем не говорил о Джулиане, даже с Мюриэль, даже когда мы с ней были максимально близки. Но сейчас черед Анны рассказывать свою историю: о том, как она объелась мятными конфетами Junior Mints, когда мама впервые повела ее на «Щелкунчика». Теперь чувство тошноты и тяжести в животе ассоциируется у нее с тем моментом, когда она посмотрела на свою мать снизу вверх во время танца феи Драже и увидела, что глаза у той наполнены слезами.
– Когда я позже спросила ее, почему она плакала, мама сказала: «О, Анна, потому что это было так красиво», – но даже в детстве я понимала, что, скорее, это связано с тем, что она больше не может танцевать.
Анна много жестикулирует, и мне интересно, делает ли она это намеренно, понимая, какие изящные у нее руки.
– Черт, – говорю я. – А вот это действительно песня.
– Ну в таком случае это была бы песня для скрипки, – улыбается Анна. – Я не умею петь, – а затем шутливо низким голосом затягивает: – А это блю-ю-ю-юз, о да, про конфеты Junior Mints.
Мы смеемся, но на смену веселью снова приходит это чувство: мне начинает казаться, что она бы хотела, чтобы я ее поцеловал. Но осуществить это неудобно из-за разной высоты камней, на которых мы сидим, и пока я раздумываю, как непринужденно справиться с этим препятствием, пауза затягивается, и вот Анна уже пытается заполнить ее светской беседой, стараясь не встречаться со мной взглядом.
– У твоей группы намечаются еще концерты в ближайшее время? – спрашивает она.
– Не-а, – отвечаю я, не вдаваясь в подробности вчерашнего телефонного разговора с Крисом, который стал ныть, что мы не даем ему играть, как он хочет, и выдвинул нелепый ультиматум: либо я дам ему возможность демонстрировать свои навыки игры на гитаре в большем количестве песен, либо мне придется искать нового гитариста. Я просто сказал: «Ладно», – и повесил трубку.
Вообще-то мне неохота заниматься поисками нового гитариста, поэтому в итоге мы будем проводить репетиции, слушая, как Крис наяривает свои затянутые соляки, которые мало что добавляют к песням. Но сначала пройдет неделя, в течение которой мы все не будем друг с другом разговаривать: я и Крис – дуясь из-за ссоры, Эрик – весело проводя время в другой компании, Гэвин – занимаясь тем, что обычно и делает: вырезая вручную новые барабанные палочки из дерева, которое сам же медитативно срубил, или что-то в этом роде. Все как обычно, как всегда, и я дико устал от всего этого. Вместо того чтобы пытаться что-то объяснить Анне, я говорю:
– Держу пари, музыкант из тебя куда круче, чем любой из них.
– Ну, – отвечает она, – я почти уверена, что уж на скрипке-то играю лучше чем они.
