Она, конечно, просто шутит, но в этой шутке есть доля правды: вот он, талант, настоящий талант, прямо передо мной, и нет ни одной причины, чтобы продолжать валять дурака с недоучками, когда можно найти способ объединить мои идеи с ее мастерством. Какая разница, что она не хочет играть в рок-группе? Какая разница, что я вообще-то ни разу не слышал, как она играет на скрипке?
– Давай делать музыку вместе, – предлагаю я. – Давай расскажем друг другу побольше историй, а потом посмотрим, удастся ли превратить их в песни.
Она открывает рот, как будто хочет возразить, затем поджимает губы, задумавшись и в рассеянности постукивая пальцами по колену.
– Это будет не похоже на обычную группу, – говорит она в конце концов. – Только скрипачка и вокалист… Даже не знаю, что из этого получится.
– А кому понравится, если о нем можно сказать в двух словах? – улыбаюсь я.
– Ладно, – соглашается Анна.
Она выглядит такой счастливой, какой я ее еще не видел. Кажется, это начало чего-то хорошего.
Несколько дней спустя мы сидим в гостиной Анны, пытаясь сотворить немного волшебства. Реальность начала нового проекта, однако, немного отличается от его головокружительного предвкушения. Нет ничего более совершенного, чем тот момент, когда вне зависимости от моей воли идея рождается на свет. И все же мы пытаемся, и я чувствую, что Анна хочет, чтобы у нас что-то получилось, так же сильно, как я. И, возможно, одного этого желания уже достаточно.
Сегодня она в первый раз, по крайней мере насколько мне известно, взяла в руки скрипку с тех пор, как умерла Элиза. В том, как она обращается с инструментом, нет ни робости, ни деликатности. Никаких лишних движений. Она делает это почти грубо, и от нее веет мягкой уверенностью. Выглядит очень, очень сексуально.
– Знаешь, – говорит она, – если бы я все-таки прошла прослушивание в оркестр, то сейчас ехала бы на первую репетицию. Если бы поступила, я имею в виду.
– Ты бы поступила, – уверяю я, потому действительно в этом не сомневаюсь. – Тебя это огорчает? То, что ты сейчас не там?
– Да не то чтобы сильно, – отвечает она. – Просто сейчас это все кажется таким… далеким. Как будто было в другой жизни.
Недавно она ушла из школьного оркестра и послала к черту своего частного преподавателя. Она рассказала мне об этом на прошлой неделе, чуть ли не шепотом, как будто призналась в страшной тайне. Анна делает медленный, контролируемый вдох, словно собирается погрузиться в холодную воду.
– Что теперь?
– Теперь ты находишь песню, которая, я знаю, уже живет внутри тебя, и играешь ее, – говорю я. – А я в восторге падаю перед тобой на колени.
– Никакого давления или чего-то в этом роде, – улыбается она мне.
– В точку. Никакого давления.
Анна настраивается на игру: прогоняет туда-сюда гаммы, исполняет отрывки каких-то музыкальных тем, словно крутит ручку радио, пытаясь найти нужную частоту. И затем переходит к мелодии, скользящей цепочкой нот в минорной тональности, которые в последнюю секунду разрешаются мажорным аккордом.
– А хорошо, – говорю я. – Черт возьми, это действительно хорошо.
Она прерывается, зажимает скрипку под мышкой, заправляет волосы за ухо.
– Нет, не останавливайся! – прошу я, но она качает головой и делает шаг назад.
– Этот маленький фрагмент пришел мне в голову, когда я одевалась сегодня утром, но не знаю, что там должно быть дальше, – говорит она.
Я на мгновение отвлекаюсь на мысль о том, как она одевается, о мягкой ткани ее футболки, скользящей по лифчику, о гладкости ее кожи.
Анна плюхается на диван, где в уголке устроилась ее собака, и шерсть животного взметается от этого движения. Поморгав мутными глазами и тихо поскуливая, пес снова прячет нос под заднюю лапу. У меня аллергия на животных – я почувствовал, что глаза начали чесаться, еще до того, как собака показалась в поле зрения, но не стал упоминать об этом.
– Прости, Твайла, – говорит Анна.
Я напеваю мелодию, которую она играла, пытаясь удержать ее в памяти.
– О чем ты думала, когда сочиняла эту музыку?
Ее лицо на мгновение омрачается.
– Об Элизе, наверное. Все еще трудно думать о чем-то другом.
– Тогда расскажи мне историю о ней. Одно из тех воспоминаний, которые ты тогда перебирала.
Она тяжело вздыхает, молча поглаживая шерсть между собачьих глаз. Но отказа не последовало, так что я терпеливо жду.
– Ну ладно. Как-то раз зимой, в очень снежный день, я прошла пешком весь путь до дома Элизы, чтобы помочь ей построить снежный замок на заднем дворе. Нам было тогда… Не знаю, может быть, лет по девять? Когда я пришла, оказалось, что это будет не обычный замок. У Элизы было несколько прямоугольных пластиковых контейнеров, которые она где-то раздобыла. Она наполняла их снегом и заливала водой. Получались твердые ледяные кирпичи, прямо как настоящие. Это было в некотором роде гениально, на самом деле, как огромный лоток с кубиками льда. Я была просто поражена этим.
– Потому что сама бы до такого не додумалась?
