– Я-то всегда считал, что Элиза не очень решительный человек, но, возможно, дело в том, что она умела отпустить ситуацию. Когда я прав и чувствую это, то цепляюсь за свою правду, держу ее зубами. Думаю, что большинство людей такие. Но она не держалась ни за свою правоту, ни за сделанные ею ошибки.
– Так вот о чем для тебя эта история? – Анна хмурится и снова проигрывает тот же фрагмент мелодии. – Да, это был широкий жест, как ты и сказал. Но это также был способ заставить нас обеих забыть о ее ошибке, не позволить нам застрять на этом. Это одно из качеств, из-за которых я больше всего по ней скучаю.
Она играет музыкальную фразу в третий раз, но на этот раз не останавливается, продолжая мелодию, постепенно увеличивая громкость, пока наконец не обрывает игру на резкой диссонансной ноте – и она звучит не как ошибка, а как возглас несогласия.
– Боюсь без нее застрять в этой точке, – говорит Анна, избегая моего взгляда.
Я хочу протянуть руку и обнять ее, утешить или посочувствовать ей, потому что мне знаком этот страх одиночества, необходимости бороться за то, чтобы быть цельной личностью, когда чувствуешь, что у тебя отняли что-то важное.
Но еще больше мне хочется колотить кулаком по воздуху, как идиот, залезть на крышу и орать, потому что то, что она только что сделала, раскопав это воспоминание, которое породило собственную мелодию, прекрасно и полно артистизма. Это то, к чему я всегда стремлюсь, когда пишу песни, но мне редко удается ухватить суть. Я только сидел здесь и слушал, но мое сердце бешено колотится, шея вспотела. Это то, чего катастрофически не хватало во всех взаимодействиях с группой, – неудержимая радость творчества.
Но вместо того чтобы вообще что-то предпринять, я замираю, стараясь не спугнуть новорожденную песню, обращаясь с ней, как с пугливым оленем. Я жду, пока Анна снова сыграет всю мелодию, и на этот раз мычу мотив вслед за ней.
– Кажется, я почти нащупала что-то, – сосредоточенно хмурится она.
– Можешь сыграть еще раз? – прошу я.
И на этот раз пытаюсь спеть несколько спонтанных строк:
Сыграв последнюю ноту, она смотрит на меня и улыбается, и готов поспорить на миллион долларов, что в этот момент наши сердца бьются в такт, а потом мы оба хихикаем, как маленькие дети, от того, как нам хорошо. За этой классически правильной внешностью скрывается рок-звезда. Я знал это и раньше, но теперь уверен. Созидание, красота и жизнь – все это сливается воедино и расширяется внутри меня, подобно вспышке, в результате которой рождается сверхновая звезда. Я хочу взять ее ладони в свои, встаю, уже готовый к этому, мои руки уже протянуты, но тут мы слышим, как открывается входная дверь, и в комнату входит ее мама, словно посланец с другой планеты.
– О, привет, – говорит она незнакомцу в своей гостиной.
Мы оба тупо смотрим на нее, пока она не протягивает изящную руку и не говорит:
– Я мама Анны.
– Это Лиам, – поспешно представляет меня Анна, пока я пожимаю руку ее матери, а Твайла просыпается и мягко спрыгивает с дивана. И потом выпаливает: – Он музыкальный гений.
Мать Анны удивленно приподнимает брови:
– Вот как? Знаешь, Лиам, а ведь Анна и сама неплохо играет на скрипке.
– Я заметил, – бормочу я. Вся кровь моего тела прилила к лицу, и я чувствую себя неумехой, застигнутым врасплох.
– Пошли, Твайла, поищем что-нибудь вкусненькое и оставим этих вундеркиндов заниматься своими делами.
Слегка поскуливая, собака убегает вслед за ней на кухню. Я хочу еще музыки, но мы слышим, как мама Анны открывает шкафы и раскладывает продукты, и оба знаем, что чары развеяны. Это даже забавно, как легко оглушительный рокот создания произведений искусства уступает место тихой, скучной рутине повседневной жизни, и я, улыбаясь, беру куртку и рюкзак.
– Может быть, нам стоит как-нибудь повторить?
Я говорю это с иронией, потому что в этот момент для меня очевидно, что нас соединила какая-то могущественная космическая сила и всякие «может быть» совершенно излишни. Однако она кивает со свойственной ей серьезностью.
– Это не просто песня, Лиам. Я думаю, это могло бы стать целым представлением. Чем-то средним между концертом и спектаклем.
Как только она произносит эти слова, я вижу все целиком, прекрасное и устрашающее в своем совершенстве. Все еще витая в облаках, я откланиваюсь, и напоследок Анна заключает меня в объятия, и в этом больше чувства, чем в обычном прощании между двумя творческими личностями, делающими что-то вместе. Она стоит в дверях и машет мне, когда я выезжаю с подъездной дорожки, и свет из дома создает вокруг нее сияющий ореол, как будто она сама светится изнутри. Она – солнце, центр недавно открытого мира.
