– Именно! Ты же знаешь Элизу. Она была в миллион раз изобретательнее, чем все вокруг. В общем, это занятие наскучило еще до того, как мы построили одну стену, и она предложила вместо этого покататься на санках с большого холма по соседству. Все дети называли его холмом Камикадзе, потому что он был очень крутым и внизу росло много деревьев, которые нужно было ловко объезжать, когда несешься сломя голову со склона. Мне туда не хотелось. Но ты же знаешь, какой могла быть Элиза.
– Скажи это вслух. Какой она могла быть?
Анна нахмурившись смотрит на меня, ее явно смутил этот вопрос в стиле психотерапевта.
– Прости, – говорю я. – Иногда нужно просто продолжать говорить, пока не нащупаешь текст песни.
Анна чешет Твайлу за ушами, а та в ответ колотит задней лапой по дивану.
– Элиза была непредсказуемой. И, как правило, полной решимости настоять на своем, настоять до последнего, лишь бы все вышло, как она хочет.
Анна делает паузу, и я вижу, что ей немного не по себе, но мне нравится, что она честно рассказывает об Элизе. Я никогда не считал Элизу настойчивой, но могу поверить, что для Анны так и было. Фальшь я вообще ненавижу больше всего на свете.
– Она уговаривала меня подняться на вершину холма, просто чтобы посмотреть, и я согласилась, потому что мне не хотелось просто развернуться и снова топать до дома пешком. Я целых полчаса добиралась к Элизе по снегу, и это не считая времени, которое потратила на то, чтобы уговорить маму отпустить меня одну. Когда мы поднялись на холм, я посмотрела, как она пару раз скатилась оттуда, а потом Элиза сказала, что мне нужно тоже сесть на ее санки, просто чтобы посмотреть.
Я уже знаю, что будет дальше. Есть в Анне особая хрупкость, которая даже во мне пробуждает какой-то низменный разрушительный импульс. Это похоже на желание потянуть кошку за хвост, но только если ты уверен, что она не оцарапает тебя в ответ. Чувствую покалывание стыда, но пытаюсь игнорировать это и сосредоточиться на рассказе.
– Ну я и села на сани. И тут же почувствовала толчок в спину. Я не просто поехала вниз, а потеряла равновесие и уже не могла управлять санями. Они с разгона врезались в дерево, и я ударилась, так сильно, что от верхнего левого зуба откололся кусочек. Помню, как села и, сунув пальцы в рот, взяла с языка этот крошечный белый треугольничек.
За сомкнутыми губами ее язык на мгновение скользит по зубу, о котором идет речь. Ее язык, ее зубы, ее идеальные губы… Я без необходимости откашливаюсь.
– Элиза, конечно, прибежала, и я помню, какими широко раскрытыми и испуганными были ее глаза, но я просто сказала: «Мне нужно идти», – и убежала. Где-то я слышала, что, если человеку отрезало палец, нужно скорее отвезти пострадавшего в больницу, где палец смогут пришить обратно, так что я подумала, что если смогу достаточно быстро добежать домой со своим осколком зуба, то все будет в порядке. Но на полпути я выронила его и не смогла найти в снегу. И вот тогда я разрыдалась.
– Черт, – говорю я. – Так вот что ты думала об Элизе? Почему же вы с ней остались друзьями?
– На самом деле это не конец истории, – отвечает Анна.
Она делает глубокий вдох, и я вижу, что она старается рассказать все правильно, и на этот раз ее уязвимость вызывает у меня желание защитить ее, что гораздо легче принять.
– Мои родители смогли отвезти меня к стоматологу только на следующий день, потому что дороги были плохо почищены, но когда мы наконец добрались туда, оказалось, что все не так уж и плохо. Помню, как доктор Ганхерст напевал какую-то песенку, пока возился с моим зубом, а потом сказал мне:
– Не волнуйся, помпончик. Люди постоянно скалывают себе зубы.
Он сделал мне такую пломбу, что, даже если присматриваться, ни за что не догадаешься, что там был скол. Так что ничего страшного не случилось.
Но вот что главное: когда мы вернулись домой, Элиза строила замок у нас на заднем дворе. Я все еще была слишком зла на нее и не хотела выходить на улицу, хотя моя мама очень просила меня выйти и сказать ей, что зуб мне восстановили. Элиза строила замок весь день, пока не стемнело, а потом ушла, даже не постучав в дверь. Когда я вышла во двор, то увидела, что она соорудила гигантский куб с брезентом вместо крыши и доской вместо двери, внутри было два кресла изо льда, а на снегу рядом с ними она написала: «Прости меня».
Мы никогда не упоминали о случившемся и так никогда и не посидели вместе в тех ледяных креслах, но снег был так плотно утрамбован, что куб простоял много недель, даже после того, как все остальное растаяло.
Я легко могу представить Элизу там, в снегу, поднимающую ледяные блоки, которые были размером почти с нее.
– Ей нравились широкие жесты, – говорю я. – Однажды она забрызгала красной краской футболку с изображением индейки и надела ее на наш семейный ужин в честь Дня благодарения в знак протеста против бессмысленного убиения самой главной птицы Америки.
– Да, это в ее духе, – кивает Анна.
Она поднимает скрипку к плечу и легкими движениями смычка наигрывает ту же мелодию, что и раньше, так тихо, что ее едва слышно.
