Какой цвет может быть у беды? Черный, серый, белый, синий, фиолетовый? Какая эмоциональная окраска? Хоть и считаем мы, что чужого горя не бывает, оно все-таки бывает: не так, может быть, больно печет грудь горе чужое, но печет.
– Стряслось, – Корнеев помолчал немного, собираясь с духом, потом сообщил новость.
– Актерка! – произнес Карташов так, будто это слово было ругательным. – Дешевая актерка!
– Володька наш, братец младший, оказался еще больше дешевым – он ее увел.
– Вот так-так, – смято пробормотал Карташов, потом охнул.
– Дядь Володь, ты сообщи это Косте как-нибудь поаккуратнее. В несколько приемов, что ли.
– Я его… Я его… Ладно. Сообщу.
Едва он отключился, как в предбаннике балка кто-то громко затопал мерзлыми катанками. Кого там еще несет? Опять небось какая-нибудь недобрая весть? Беда любит кучно ходить. Хотел было привстать на стуле, но за это неосторожное движение поплатился резью в висках, подумал, что вот так, наверное, к людям приходит инсульт. С оглушающей, парализующей резью. Хлопнула дверь, в прогале показался Воронков. Подбил шапку рукой.
– Глина вроде бы кончилась. Обычную породу, кажись, бурим.
До Корнеева не сразу дошел смысл его слов. А когда дошел, он поднялся, пошатываясь, сдернул с гвоздя полушубок и, держась за стенку, выбрался на улицу.
…Помчался горностаем к тростнику и белым гоголем в воду. Вскочил на борзого коня, соскочил босым волком с него и прибежал к берегу.
Когда разгружали продукты на буровой, Митя Клешня неподвижно, сгорбившись, будто ворон, которого допекал мороз, стоял у вездехода, наблюдал, как носили ящики с макаронами, мешки с картошкой, прочие продукты, задумчиво покусывал прутик.
Из столовой выглянула Вика – и у Мити Клешни екнуло сердце, забилось подсеченно, в груди заныло что-то сладкое. Он даже подался вперед, чтобы сделать жест рукой в сторону вездехода, бросить Вике небрежно: «Мадам, садитесь в кабину, прокачу с ветерком! Славно работает трудолюбивая «атеэлка». Видишь, сколько харча притаранил?» Но Вика на Клешню даже не посмотрела.
– Вика, – пробормотал он, – что-то ты старых друзей перестала узнавать.
– Старый друг… – Вика вздернула вверх одно плечико. – Помог бы лучше продукты сгружать, старый друг.
– И что мне за это будет?
На Викином лице появилась усмешка, «акции» Клешни упали до нуля.
– Я, понимаешь ли, пошутил, – пробормотал он. – Счас передохну малость и подсоблю, я с этими продуктами в Малыгине во как ухойдакался! Нет бы подмогу мне какую-нибудь дать, сама бы съездила, к примеру. Все легче было бы.
Ничего не сказала Вика. На душе у Мити Клешни сделалось пасмурно. Переступив с ноги на ногу, он подумал тоскливо, что надо давать деру с буровой, до добра эта Вика не доведет – засохнет, погибнет он со своими «нежными чувствами». Он снова пожалел себя. И жизнь свою, пущенную наперекосяк, и руку искалеченную… Он поднес ее к глазам, подумал, что наверняка если не у нас, то в какой-нибудь Америке – Австралии научились приращивать к ладони, к огрызкам былых конечностей искусственные пальцы – некие суставчатые сосиски с пластмассовыми ногтями. И коли смогут Мите Клешне поправить покалеченную руку, он заплатит за это звонкой монетой, золотыми «тугриками», все сделает как надо, чтобы вновь почувствовать себя полноценным гражданином, способным играть на балалайке, мотаться на турнике, ремонтировать часы, тянуть невод, писать доверительные послания девушкам. Может быть, и у нас в стране подобное есть? Ученые люди, они все способны придумать, дай им палку подлиннее – землю передвинут, жаркую страну Крокодилию на Северный полюс переместят, а Заполярье, которое вот оно, рукой подать, зубы от холода чешутся, – поменяют местами с каким-нибудь распрекрасным южным государством – вот так. Надо будет написать куда следует, пусть ответят, приделывают ли к рукам-ногам искусственные пальцы с помощью нитки, иголки, шила и проволоки или же нет? Если нет, то куда смотрят ученые доки, почему задарма народный хлеб едят?
Повертел Митя Клешня рогулькой перед собственным носом, оценивая ее. Решил, что для первого раза надо купить плотную коричневую перчатку, натянуть на руку, нет, вначале костюм, рубашку с крахмальной грудью, а потом уже перчатку, чтоб прикрывала уродство, а там видно будет.
Пока он пытался одолеть невеселую думу, тратя на нее драгоценное время, пока дотянул-доволок собственные мысли до финиша, вездеход был разгружен. В кузове остались лишь обрывки веревок да крупяная пыль.
Вика, кокетливо изогнув стан, подхватила какой-то картонный коробок и унесла его в столовую.
