Корнеев диковато, влажными от напряжения и беды глазами глядел на бурильщика, будто бы не веря в то, что бесперспективный пласт кончился, начинается известняк – камень, предваряющий богатый юрский слой. Хотя до юры, как геологи называют добротный древний пласт, еще далеко: бурить и бурить… Юра проходит где-то на глубине трех тысяч метров.
– Раствор держите! – прокричал Корнеев бурильщику.
Тот мотнул головой, поправил сползшую на нос шапку.
– Раствор в норме, по «гетеэну» – один и четыре десятых.
Случается, что бурильщик занизит плотность раствора, разведет его пожиже, чтобы побыстрее бурить, и глядь – ЧП, выброс труб из земной глуби, вышка на боку лежит, скрюченные лапы железные вверх задирает, а над дизелем, который плюется, ревет, вхолостую вращая трансмиссию, уже полыхает, ярится светлое жаркое пламя. Чтобы этого не было, существует точный документ, отклониться от которого нельзя, – ГТН, геолого-технический наряд.
– Смотри внимательнее, – предупредил Корнеев бурильщика Коновалова. – Как бы прихвата не было. На этой глубине прихваты как раз чаще всего и случаются. – Корнеев качнулся, ухватился рукою за трос, свисающий с верховой площадки, другою рукой крепко стиснул виски, ощутил лбом тепло потной ладони, поелозил пальцами в наполненных противным усталым жжением выемках. Тяжелая это вещь, когда в глуби неожиданно замирает, зажатый породой, двухкилометровый столб труб – ни сдвинуть его никак, ни освободить – прихват есть прихват. Вот тогда и начинается настоящая маета, и часто случается, что ничего не помогает, дорогие трубы остаются в земле. Сколько раз такое было, сколько раз. – Очень прошу, – совсем не к месту произнес Корнеев интеллигентное, больше подходящее для званого обеда, чем для задымленной, трясущейся буровой.
– Прихвата, тьфу-тьфу, не должно быть, – бурильщик ткнул рукавицей в ведро, стоявшее рядом. Там плескалась иссиза-коричневая жидкость. – Маслом каждую трубу смазывали.
Корнеев заглянул в дизельную, на задворки буровой, в брезентовый «сарай», где была вырыта яма – там готовился раствор, постоял немного на улице, вглядываясь в небо, в сосновые макушки, облепленные толстыми сахарными нашлепками, в балки, просвечивающие в прогалах между шишкастыми, наполовину ободранными морозом сосновыми стволами, подрагивающими в курном студеном мареве зимнего дня, ощутил, что внутренняя боль понемногу отпускает, ощущение беды слабеет – хотя беда, вот она, рядом, рукой дотянуться можно, ему еще разговор с Костей предстоит, – возникает в нем, крепнет утерянное чувство реальности.
Это важно, очень важно, перемены эти, иначе бы мы все воспринимали в розовом либо в голубом свете, перед нами был бы тогда не мир, а лишь его модель, призрак, нечто слащавое, фальшивое, либо наоборот – все предстало бы в черном тоне, и сгорели бы мы тогда от непреходящего горя.
Обошел кругом буровую, прислушиваясь ко всем звукам, раздающимся рядом (да и не только рядом), – это очень сложно слушать сразу все звуки – мешанина получается, каша, бульон, но он ощутил в себе такую потребность – прислушаться к тиши и ветру, к звону неба, шороху снегов и животному реву механизмов, к голосу сердца и бесшумному движению крови, ощутить себя частью одушевленного, неискромсанного мира, подавить в себе гнев, ярость, отчаяние – все, чем напичкано сейчас его естество, – и спокойным, отрешенным вернуться на площадку.
Несколько раз Корнеев оглянулся на балки: ему казалось, там что-то должно было произойти. Вот только что, он не понимал. И честно говоря, не было у него желания понимать, иначе хрупкая, шаткая тишина, созданная им только что, могла развалиться, поплыть, превратиться в пыль, в воздух.
А Митя Клешня, придя в балок, спрятал водку под подушкой, потом подумал, что слишком это опасно. Достал из-под топчана фанерный чемоданишко с лаковыми точечками – «пшеном» – следами клопов, сунул туда водку. Подальше спрячешь, поближе возьмешь, и, еще не поднявшись на ноги, неожиданно почувствовал, что на него кто-то смотрит – вошел в балок человек, а Митя Клешня этого человека не увидел. Съежился, чувствуя под лопатками мурашки и едва ощутимый холод, приподнялся, бросил быстрый, косой взгляд на дверь.
Вспыхнул, налился кровью: в дверях стоял Воронков.
– Ты чего подглядываешь? – свистящим шепотом поинтересовался Митя Клешня, он стиснул здоровую руку в кулак.
– Не подглядываю я, – миролюбиво ответил тот, – даже и не думал подглядывать. Успокойся.
Но почему все-таки мураши продолжают возиться под лопатками – ох, неприятное это ощущение, – а холод все усиливается? Вон стылость какая по телу пошла, уже дробь на зубах возникла.
– Ты чего? – приглядевшись, спросил Воронков. – Не заболел ли?
– Заболел, – кивнул Митя Клешня, – в кооперации даже водки себе купил. Знобит чегой-то.
– Может, врача надо? – забеспокоился Воронков. – Ты скажи – помощь быстро организую.
