Клешня взглянул на часы – надо было спешить, Рогозов с ружьями уже ждал на заимке. Почувствовал в себе азарт, желание двигаться, стрелять. Он поднял стакан:
– Давай выпьем за мир, за дружбу и чтоб никогда больше не ссориться. А?
– Давай, – Воронков стрельнул желтыми глазами в Митин стакан, – ты вроде сейчас за рулем… Не боишься, что прихватить могут?
– Кто-о? – протянул Митя Клешня вопросительно. – Кто прихватит? Кругом тайга, а в ней никаких иных милиционеров, окромя медведей, нет. И не бывает. Да и то мохнатые до весны в берлогу залегли, не до регулировки движения им сейчас, – Клешня коротко хохотнул. – Поехали! За мир и дружбу.
Решительным махом Митя Клешня опрокинул стакан. Подмигнул Воронкову, подбадривая – пей, чего ждешь? Но тот медлил, и Клешня понимал, почему тот медлил – на буровой был сухой закон, и Воронков как всякий дисциплинированный человек (в Заполярье служил, исполнительным солдатом, отличником боевой и политической подготовки был, разве такой позволит себе ослушаться?) мешкал. Колебался Воронков, хотя и знал, что колебание – признак слабой воли. С одной стороны, хотелось с Митей Клешней помириться, а с другой – выпившим на помосте появляться нельзя было! Можно, например, рукавом в трансмиссию угодить, и тогда пойдет ломать, крушить человека машина, выплюнет из собственной пасти раскатанным в лепешку. А кому этого хочется?
– Ну, чего же ты? – тихо спросил Митя Клешня, и по его голосу Воронков решил, что если он сейчас не выпьет – не только не помирится, а еще хуже сделает – обретет врага уже на всю жизнь.
Если говорить откровенно, Митю Клешню со всеми его угрожающе-косыми взглядами Воронков не боялся, но очень уж не хотелось «собачиться», говоря языком того же Мити, жить в ссоре – в балке должен быть мир, покой и тепло, постоянно радушная обстановка, в которой отдыхают тело и душа, и образовавшуюся трещину-ломину надобно не расширять, превращая в черную глубокую пропасть, а заделывать прочным строительным материалом, цементировать взаимным доверием.
– Ну? – Митин голос сделался еще тише.
– Сейчас. Погоди. Дай с духом собраться, – Воронков с шумом вытолкнул из себя воздух и, стрельнув в последний раз трезвым взором в стакан, поднес его ко рту. – Закуски бы какой-нибудь…
– После в столовку к Вике забежим – кинет чего-нибудь нам на зуб.
Воронков согласно смежил веки и, осторожно приблизившись к стакану ртом, начал пить, звучно прихлебывая, стукаясь зубами о край стакана. Митя Клешня внимательно следил. Когда Воронков запрокинул голову, Клешня коротко размахнулся и ударил кулаком по донышку стакана. Стакан выкрошил Воронкову передние зубы, разорвал губы. Замычав немо, Воронков упал на пол, и Клешня что есть силы двинул его сапогом. Один раз, потом второй.
– Оставайся тут, отдыхай, – пробормотал он и выскочил на улицу, одеваясь на ходу.
Вездеход вот он, стоял рядом.
– Целуйся теперь со своей кралей ненаглядной, если будет теперь, чем целоваться, – снова пробормотал Митя Клешня. Оглянувшись – нет ли кого поблизости? – он зорким взглядом пробежался по балкам. Понял, что никто за ним не наблюдает, никому он не нужен сейчас – прыгнул в кабину, включил скорость и на малых оборотах тихо тронулся в Малыгино.
На льду реки дал полный газ.
Прошла борьба моих страстей, Болезнь души моей мятежной…
От металлического тяжелого гуда, раздающегося рядом – будто по земле шли танки, – трясло не только помост, трясло и землю с прочно вцепившимися в нее рукастыми мрачными соснами, и небо, и бывшие когда-то сыпучими, а теперь отвердевшие снега, и людей, которые находились сейчас на буровой. Все содрогалось, кренилось из стороны в сторону, будто земля попала в огромный железный «грохот» – трясучее приспособление, в котором золото отделяют от пустой породы, щебня, кусков глины и гальки. Если двадцать минут назад для подавленного недоброй новостью Корнеева весь мир, все предметы были окрашены в один лишь цвет и все люди были на одно лицо, то сейчас он уже немного оправился. Он ждал очередной отметки, когда можно будет взять керн, посмотреть, что за камень, на который наткнулись.
До очередной отметки, где следовало брать пробу – две тысячи триста пятьдесят метров, – он, одолеваемый нетерпением, ощущением новизны, чего-то необычного, что должно произойти, попросил бурильщика уступить ему место у тормозного рычага. Этот рычаг и управляет буровой вышкой. Бурильщик Коновалов, опытный, уже съевший зубы в своем деле, хотя и медлительный, переселившийся в Сибирь из Башкирии, кивнул согласно Корнееву, освободил место. Может быть из-за его уступчивости, мягкости, медлительности, непохожести на Синюхина – тот ведь по любому поводу свое мнение имел – Корнеев пока и не делал Коновалова своим замом. Впрочем, свято место пусто не бывает, наступит час, и развалистый, рыхловатый добряк Коновалов получит место Синюхина. Всему свой час.
