Рогозов считал – еще с давней поры, с первой империалистической войны, что искусство проигрывать – не менее важное и трудное, чем искусство одерживать победу. Побеждать могут разные люди – с совершенно различными характерами и биографиями, с разной военной подготовкой и боевым даром, а вот достойно проигрывать, сохранять в себе крепость духа, не чувствовать себя расплющенным, смятым, уничтоженным – такое дано только сильным. Рогозов считал себя сильным человеком – и имел на это все основания.
Вертолет снизился, прошел над самой машиной, не боясь никаких выстрелов, разметал, рассеял в разные стороны оленье стадо – звери побежали кто куда, и это окончательно добило Рогозова: гоняться за каждым оленем в отдельности – уже не охота, а пустая трата времени, беготня.
Взревел гулко и мощно мотором вертолет: он предупреждал…
– Предупреждаешь? – прохрипел Рогозов и вдруг резко выкинул руку в распахнутую дверцу, сложил пальцы в общеизвестную комбинацию. – На-кось, выкуси! Видел это? Видел?
И когда вертолет снова сделал круг и опять прошел низко над «атеэлкой», Рогозов выставил из кабины ружье, будто зенитку, сделал еще два выстрела. Он словно бы с ума сошел, Рогозов, – может, это и есть на самом деле? – костлявое лицо его полыхало темным кирпичным пламенем, глаза, злые, пьяно светящиеся, буквально выкатывались из-под бровей, верхняя губа нервно дергалась, обнажая прочные, древесного цвета зубы, – страшен был сейчас Рогозов.
Мите Клешне показалось, что последние два жакана, угодившие в вертолет, нанесли ему какой-то ущерб, как бы рану. Словом, то, чего раньше не было. Тело вертолета, будто нечто живое, пробила дрожь, сквозь рокот моторов проклюнулся странный звон, хруст, словно в этой умной и сильной, хотя и старой, машине что-то отломалось, шлепнулось на дно железного брюха.
В следующий момент Мите Клешне показалось, что из-под вертолетного винта выхлестывает дым, слабый и пока что неприметный, прозрачный, лопасти, завращавшись быстрее обычного, начали рубить, уничтожать этот дым – примету катастрофы, у Мити что-то сразу осыпалось внутри, словно холода ударили: осенний лист начал падать, дробью заскакала зрелая ягода, сбитая ветром, – затряс Митя плечами в страшном ознобе, показалось: рухнет сейчас вертолет. Но нет, машина резко пошла вверх, становясь сразу невидимой, звук ее стал тише и на несколько минут вроде бы исчез совсем – слышен был только грохот собственного Митиного сердца да звяканье металла «атеэлки», и всё – тишь самая настоящая наступила, но вдруг вертолет, появившись впереди, пронесся совсем низко над «атеэлкой», из-под закопченного смрадного пуза на вездеход выплеснулась прозрачная водянистая простыня, с грохотом прошлась по железному верху кабины, густо протекла в кузов, сквозь приотворенные двери и окна просыпалась в кабину. Митя Клешня не сразу понял, что это такое…
Все течет, все изменяется – свидетельствует седая мудрость. Так было. Так есть. Так будет.
Проснулся Владимир Корнеев с ощущением какого-то сосущего холодка, поселившегося в нем, сжимающего горло, выбивающего мелкую, покалывающую сыпь на коже. Но вот какая вещь – вместе с сосущим неприятным холодом он почувствовал облегчение. Наконец-то закончилась, пришла к логическому финишу вся эта история, оступись в которой он хотя бы чуть-чуть – и голову себе мог бы сломать. Ведь узнай о его связи с Валентиной кто-нибудь в обкоме партии, сразу бы нагоняй получил, и показался бы тогда ему белый свет с копеечку.
«Эх, Корнеев, друг-товарищ незабвенный! – он невольно зевнул. – Не новое все это. Да и пора ныне не та – за такие вещи сегодня на ковер не вызывают, в крайнем случае пожурят легонько – и аминь!» Скосил глаза в сторону, увидел в предутреннем мраке Валентину, лежащую рядом, улыбнулся, почувствовав в груди знакомое нежное тепло. Дотронулся ладонью до обнаженного гладкого плеча, с которого соскочила шелковая бретелька, и этого почти невесомого прикосновения было достаточно, чтобы Валентина проснулась. Вначале задрожали, разжимаясь, ресницы, потом он увидел ее глаза, в них возникло что-то живое, яркое, обдало Корнеева горячим светом.
– Доброе утро! – шепотом произнес он.
– Действительно доброе, – Валентина потянулась. – Который час?
– Еще есть время.
– Чтобы бросать камни. Чтобы собирать их… – Она наморщила лоб. – Что там еще в Библии сказано?
– Не помню, – пожал плечами Корнеев. Ему неожиданно сделалось стыдно: одичал в своей работе, ничего-то он, кроме чертежей, схем, геологических разрезов и выкладок не знает. Приподнялся на кровати.
– Чего это вид у тебя такой гордый сделался? – насмешливо поинтересовалась Валентина. – Орел на скале.
– Да я все о своем думаю.
– Ты все-таки решил уйти к Татищеву?
– Не знаю. Ответа я пока не давал.
Оделись быстро, без лишних слов.
