– Колесничук, посмотри, что с ним… Быстро, Колесничук! – В Корнееве все напряглось, удары сердца стали неслышными и редкими, боль, что горела в нем, потухла, уступая место, быть может, боли другой, более жгучей и сильной, несчастью, более крупному, чем его собственное. Корнеев знал, что произошло с Петуней Бобыкиным, Колесничуку можно было и не смотреть, и так понятно: в Петуню угодил жакан. – Что с ним, Колесничук? Ну!
А у Петуни глаза уже остановились, подбородок задрался вверх. «Собственно, какое это уже имеет значение?» – устало, надломленно заплескалась мысль в голове. Будто вода.
– Ну, Колесничук!
Второй пилот соскользнул с сиденья, разодрал утепленный комбинезон на Петуне, и, завернув вверх васильковый – дитячий цвет – свитер, притиснулся ухом к Петуниной груди, слушая, колотится сердце или нет.
Медленно поднялся с пола, пробормотал что-то безъязыко – булькали, застревая в горле, уродливые мятые слова, а вот какие это были слова – не разобрать: «По… по-бо… п-бо… П-п-пе…» – затрясся в ужасе, вот уже и безъязыкие слова Колесничука не были слышны, хрипел лишь воздух в его груди, рвалось там что-то в клочья, и все.
«Во-от покатилась с неба звезда-а – не-екуда падать…» Какие-то рыдания возникли в ушах, а колокольное буханье, напротив, угасло совсем; Корнеев, так же как и Колесничук, не мог поверить в то, что произошло: в мирный солнечный день погиб человек. Нет бы на войне! – а то в мирное время. Разве такое возможно? Не-ет, нет, это не укладывается в голове, это сон, одурь, все что угодно, но не явь.
«Во-от покатилась с неба звезда-а – не-екуда пада-ать…»
Что это? Неужто он вслух пропел печальную песенку времен войны или просто промыкал под нос тягучий, сиротливый мотив? Кожа на лице словно бы омертвела: случается подобное с каждым в минуту наивысшего волнения, у врачей даже есть для этого мудреное, латынь на латыни, определение – и не оживить лицо никак, не возродить старое.
Глянул на коробку вездехода – она теперь выворачивалась слева. Пока Колесничук осматривал Петуню Бобыкина, Корнеев заложил еще один вираж, стараясь не попадать под огонь, разглядел – в кузове вездехода свалены какие-то лишаистые мятые лохмотья, совсем не похожие на оленьи туши: шкуры не шкуры, тряпье не тряпье, из-под лохмотьев, ближе к кабине, выпрастывалась жгуче-красная, свежеостекленевшая на морозе разрубленная половина молодого лося, лосенка еще, – била своей яркостью, пугающей кровянистостью в глаза. Корнеев невольно взглянул на кругляш термометра, установленный на стекле кабины, по ту сторону: морозно все-таки, поежился от нелепой, какой-то странной и страшной мысли – холодно же ведь так, разрубленным, на морозе…
Перевел взгляд на Петуню Бобыкина – тот по-прежнему лежал на спине, с задранным вверх свитером, в распахе комбинезона, там, где свитер был приподнят, виднелось неприкрыто-нежное, еще не обветренное, не обваренное и не посоленное житейскими невзгодами мальчишеское тело, вызывающее жалость и недоумение: за что, кто мог? На подбородок и горло уже набежала прозрачная синева, нос сиротски заострился, от чего Петунии вид сделался чужим, из уголка рта выбрызнула и протекла на шею тонюсенькая, пугающе яркая, как и кровь лосенка, зловеще светящаяся на солнце красная струйка. Протекла струйка и застыла.
Карманы на Петунином утепленном комбинезоне были аккуратно застегнуты. Корнеев вспомнил, как Петуня Бобыкин доставал из левого, слабо поблескивающего захватанной медной пуговицей, фотографию старушки в трогательном платочке, показывал всем подряд, даже незнакомым людям: «Это моя мама – Маманя»; в голосе Петунином звучала нежность, удовлетворенность оттого, что есть у него такая мама. а теперь вот в Петуне и голос угас, и теплота умерла, и все – никогда он уже не пошлет старушке с добрым крестьянским лицом свою зарплату.
«Ну, насчет зарплаты, денег – это мы как-нибудь сообразим, – снова, будто вода, неслышимо плеснулась мысль в голове, – если сами, конечно, живы будем… Подумаешь – деньги. Да век бы их не видеть, не знать: готов все деньги, что есть сейчас и что будут заработаны в дальнейшем, заодно Петунино воскрешение отдать. Хлеб сухой жрать буду, снег, звериную шерсть, от всего откажусь – пусть только Петуня встанет. А, Петуня?» Он отстраненно, будто из сна или из другого какого, неведомого людям измерения, со стороны, словом, посмотрел на неподвижного Петуню, увидел, что струйка крови, протекшая изо рта, уже высохла, прилипла к охолодавшей неживой коже, и жалость подступила к Корнееву: за что убили Петуню, во имя чего он погиб?
Ему почудилось, будто пахнет паленым, ровно кто поливает керосином свежеснятые звериные шкуры, палит их, непонятно зачем уничтожая добро, хотя шкуры запросто можно выделать золой, мочой, мукой, размять, потом выгладить и сшить что-нибудь нужное в хозяйстве – шапку, кухлянку, рукавицы, унты, оглянулся, будто неведомый баловник-поджигатель в вертолетном трюме сейчас сидел, чиркал спичками, баловался, глядя, как полыхает горючая жижа, сжигает шерсть.
