«Небось эти двое, сидящие в ползучей жестянке, мнят себя лихими удачливыми героями Джека Лондона и Фенимора Купера, считают свою правоту неоспоримой, и горе мошке, которая вздумает посягнуть на эху правоту: растерзают, расстреляют, по волоконцам разнесут, в пятно раскатают. Да были б подходящие челюсти, они бы и вертолет просто схавали, болты и гайки повыплевывали, как несъедобные костяшки. Важно не то, что сам о себе человек мнит, героем или простым смертным, чертом или попом себя считает, важно то, что он представляет из себя в глазах других, каково его естество, внутренность и наружность, иначе говоря».
Ему показалось, что наступила тишь, как после долгой, изматывающей пурги, когда неделями подряд кувыркается, слипаясь с землей, небо, сверху падает обвальный снег, хохочет, бесится ветер, а потом вдруг наступает страшная полная тишина, что пугает людей хуже грома и взрыва. Вот и Корнееву показалось, что наступила именно такая тишь, когда в дюралевый бок вертолета воткнулся свинцовый ошметок и, полусплющенный, горячий, завертелся в чреве, втыкаясь то в пол, то в расчалки, просекая насквозь пеньковую бухту, делая веревку негодной, но пока что обходя стороною людей.
Вертолет, кажется, даже тряхнуло, в проволглый прочный грохот мотора, в хлопки лопастей втиснулся свист, пронзительный, щемящий, неумолкающий. Раньше свиста не было. Это в оставленную жаканом дыру врывался ветер.
– Стреляют, – слабым неверящим голосом проговорил Колесничук, – это что же такое, а? По вертолету, по нам стреляют…
– По вертолету, – сухо подтвердил Корнеев, лицо его еще больше потемнело. Он резко повел машину вверх: надо было набрать высоту, пока эти двое не перезарядили оружие. А перезарядят – парный выстрел, дуплетом, не замедлят сделать.
Наверное, надо было уходить подальше от греха: чего доброго, еще действительно собьют – зачем рисковать? Никто не осудил бы Корнеева за уход и трусом его не счел: ведь он командир, отвечает и за вертолет, и за людей, за все он, только он отвечает, один – имел он право уйти, да. Но как же тогда быть с извечным предначертанием настоящего человека – бороться со всякой подлостью и мерзостью? Если не он, Корнеев, не Колесничук, не Петуня, тогда кто же будет бороться с теми, кто сидит в железной коробке? Протопоп Аввакум? Александр Сергеевич Пушкин? Может, надо глаголом жечь сердца людей? Таких проймешь глаголом, ха-ха-ха! Скорей пулей проймешь, чем глаголом.
Земля уменьшалась, превратясь в заиндевелый глобус – шарик, почти игрушечный.
– Ушли, – удовлетворенно пробормотал Колесничук и, возбуждаясь, заговорил звонко: – Надо же, а! Надо же! – крутнул головой, освобождая шею от воротника, хотя воротник и не давил. – Во волчары! Во обезьяны! Самые настоящие обезьяны, орангутанги, гиббоны, эти самые… Макаки, которые еще с деревьев не слезли. Ну-у-у, – он шумно выдохнул из себя воздух, – не думал, от не думал, что в такой переплет попадем. Ты, командир, прав, однако… Мудр, как змий, – нюхом чуял паленое, а я, дурак, рассопливился, стал спорить с тобой… Они вон чем наш спор подкрепили. Чтоб не сомневался больше, мда, не думал, что будут стрелять, – он приложил пухлую конопатую ладонь к сердцу, – вона, как лупит, треск мотора даже забивает! Мотора не слышу, а сердце слышу. На войне тоже так страшно было, а, командир?
Что ответить Колесничуку? С какого он года? То ли с двадцать восьмого, то ли с двадцать девятого. Корнеев анкету его глядел – в отделе кадров дали почитать, чтоб знал своего второго пилота, да забыл… Повертел он тогда перед глазами анкету, видя и не видя строчки, ничего не запомнил, кроме того, что фамилия его «зама» была Колесничук, имя – Михаил – это он, кстати, знал и без анкеты, – и вернул бумагу назад. На Севере человек не личным делом проверяется, на Большой земле анкета, может, что-нибудь и значит, как и одежда, и лицо, там по анкете должность руководящую могут дать и оклад повышенный, а тут нет – тут человек экзаменуется стужей, пургой проверяется, когда люди неделями кукуют в одной избенке, и слабый, нервный не выдерживает, начинает бухтеть, придираться, закипать злобой. Такому «артельщику» одна дорога – назад, на Большую землю, где тепло и спокойно, пурги нет и много развлечений. Ничего из той анкеты Корнеев не запомнил. Не посчитал даже нужным запомнить.
– Ты с какого года?
– С двадцать восьмого. А что?
Ну вот, почти угадал Корнеев. Тысяча девятьсот двадцать восьмой год рождения – тот самый возраст, который должен был идти на войну, подкрепить войска, да не успел – фашистов разбили без них, грянула Победа. Не знает войны Колесничук, и ладно.
– Самое страшное на войне, когда уходишь от фрицев, они наседают, а ты отстреливаешься, не даешься им – вдруг в автомате иль в пистолете – что там у тебя в руках? – кончаются патроны.
