Хуже будет на обратном пути, когда морозы стиснут землю, начнут корежить ее – вот тогда зырянке нельзя теряться: зазеваешься и в мерзлый ком превратишься. Но Рогозов на этот счет был спокоен – все-таки тайгу зырянка знает хорошо, лучше, чем он, пришедший в лесную глушь новичком, для него тайга поперву была тягостной диковинкой, лишь потом жизнью сделалась, для зырянки же она с самого начала родной была.
Горела лампа-семилинейка, тускло освещая избу, с гулким брехом бегал по двору здоровенный кобель, волоча за собой цепь, изредка ему вторили тонкими деликатными голосами лайки. Мутные звезды заглядывали в окна, громко стучали ходики, а Рогозов, положив на стол отяжелевшие, устало ноющие руки – хотя уставать не от чего было, работы никакой, предзимье на дворе, мертвый сезон, а руки все ж гудят и ноют, застуженные, изломанные ревматизмом и годами, – думал, думал, думал… Вспоминал прошлое, Крым с его розовыми далями и ласковым теплом, первую жену Оленьку, прислушивался к самому себе. Что там, внутри? Может, родится какой-нибудь тоскливый позыв, или же все тихо?
Нет, спокоен был Рогозов; ничто не шевельнулось в нем в ответ на воспоминание – ушла та жена в небытие, навсегда ушла, не вернуться этому прошлому никогда.
Надо забыть, навсегда забыть, что Рогозов – граф, голубая кровь, что были когда-то поместья, южное солнце и райская жизнь. Теперь он – смерд, простой мужик-таежник, зверьем и бедой мятый, морозом каленный, пургою, как наждаком, чищенный, оглаженный до блеска, угрюмый, как одинокий ворон, – любому человеку он, нынешний, ровня и хищному зверю лесному тоже брат. И если он будет мнить себя «благородным» – пропадет.
Через несколько лет после освобождения к Рогозову как противоядие против одиночества пришла все же потребность делать что-то полезное не только для своей таежной заимки. Он, например, начал вести дневник, где мелким – каждая буковка с пшенное зернышко – почерком заносил сведения о погоде, о том, когда падает на землю дождь и какой он, проливной или мелкий, словно пыль, сколько дней в году светит солнце, когда выпадает снег, в какую пору глухари и тетерева выходят к человеческому жилью, когда перестает по реке ползти сало, замирает, на глазах превращаясь в прочный сталистый лед, и когда этот крепкий панцирь вода сбрасывает с себя, каков уровень в реке в разную пору и так далее… Рогозов вел наблюдения впрок, не думая, что они когда-нибудь пригодятся. Но и дневник не помогал преодолеть то, что называется одичанием.
Сейчас он взглянул на себя в черную гладь стекла, за которым виднелись мрачные макушки неподвижных деревьев, уловил плоское желтоватое отражение, присмотрелся к нему, пытаясь отыскать нечто такое, что напомнило бы ему его прошлое, черты прежние – гордые, но нет, не отыскал.
Вдруг ему показалось, что по двору кто-то ходит. Проворно дунул в горлышко лампового стекла, сбивая пламя, схватился за цевье двустволки, подтянул ружье к себе. Взвел курок, пока один – правый, затих, напряженно вглядываясь в черноту – не мелькнет ли там незнакомая чужая тень? И не послышится ль вкрадчивый недобрый шорох? Может, и кобеля уже нет, лежит прирезанный под забором, и кто-нибудь подпаливает сейчас его заимку с угла?
Внутри все похолодело… Но вот под самыми окнами, бряцая цепью, пробежал сторожевой кобель, деловито и спокойно обшаривающий углы таежной усадьбы, потом к окну подошла лайка Сима, умная, узкомордая, со смышлеными ореховыми глазами, сверкавшими в темноте, любимица хозяина, и Рогозов тихо опустил курок ружья. Чего только не померещится в тайге, когда с ней один на один остаешься! И лешаки, и дикие звери безжалостные. «Но все это ерунда, сущий пустяк по сравнению с человеком», – подумал Рогозов. От этой мысли губы сами расплылись в улыбке, вялой и жалкой. Он вглядывался немигающими глазами в черноту окна, успокаиваясь, – кобель звякает цепью, голоса не подает, не встревожен ничем, значит, никого из чужих поблизости нет.
Тяжелы ночи в тайге, не привык еще к ним Рогозов, хоть и немало дней и ночей провел в урманах в одиночку, и охотился, и орехи заготавливал – шишковал, и рыбу в реке брал – всегда один, а вот так жутко, как в эту хмурую предзимнюю пору, раньше не было. Даже сердце стонет – то ли от недоброго предчувствия, то ли к перемене погоды, то ли просто эта страшная могильная жуть – его жизнь – заговорила в нем, разбери. Когда Рогозов укладывался спать, рядом с собою ставил ружье с забитыми в оба ствола жаканами, откатанными вручную, – каждый мог оставить в живом теле настоящие дыры, целые куски мяса вырывал.
…А вскоре вокруг заимки завихрило, запуржило, с небес на землю обрушилась густая – ни зги не видно – крупа, она падала плотно, буквально лилась сплошным потоком из облаков. Когда же этот снежный бунт наконец унялся и Рогозов вышел за изгородь, он поразился строгой торжественности, тиши, какой-то заговоренности, царившим вокруг.
