– Неплохо, неплохо, – пробормотал приезжий, оглядывая избу. На полу лежали две громадные медвежьи шкуры, было прохладно и уютно, в углу посвечивали накладным серебром иконы, под ними мерцала тихим пламеньком лампадка, на стене висели два ружья – недурные пищали, старательно сработанные, а значит, и бьющие точно, дробь горстью летит, а не вразброс – это военный заметил сразу, глаз у него был зорким, за все цеплялся, замечал нужное, главное и, не задерживаясь, скользил мимо второстепенного. В замысловатых багетных рамках висели фотографии. Приезжий присмотрелся и ахнул: почти на всех фотографиях были запечатлены царские офицеры.
Он даже руку протянул к кобуре, но расстегнуть ее не решился. Проговорил тихо:
– Не годится ведь это держать.
– Что? – спросил Рогозов, как бы не понимая, чего от него хотят.
– Офицеров не годится держать.
– А я за них полный срок отбыл, от звонка до звонка, как говорится. Теперь живу на свободе, что узаконено конституцией, весь свод прав и обязанностей знаю, а распространяется он, как вы знаете, на каждого гражданина. И как всякий гражданин я волен в своих пристрастиях.
– Понятно, – прежним тихим голосом произнес приезжий. – Ладно, живите, как можете. Только не злоупотребляйте.
– Итак, чем обязан? – сухо поинтересовался Рогозов.
– Хотим пригласить вас на вольную работу. Инженером.
– В какую организацию? – Рогозов опешил от этого предложения.
– На строительство железной дороги.
– Не знаю, буду ли я вам полезен. – В памяти Рогозова, обгоняя друг друга, пронеслись картины недавнего прошлого.
– То не мне, то начальству ведомо, – сказал военный.
– Есть у меня время, чтобы подумать?
– День… Хватит?
– Если можно, два. – Рогозов пока еще не знал, зачем ему нужно выигрывать время, но чутье подсказывало: если можно оттянуть, то надо это сделать. – Обмозговать нужно, с женой посоветоваться. Сами понимаете, жизнь есть жизнь.
– Жена где же?
– За ягодами ушла. Спозаранку, на рассвете еще.
– Не боится одна?
– Чего ей бояться? Таежница. А потом она не одна – с пасынком.
О том, что Митя взял с собою ружье, патронташ, в котором половина зарядов была с пулями ручной прокатки, а они даже камень разбивают, не то что медведя или волка валят сразу, Рогозов промолчал. Зачем это знать приезжему? А тот сжал губы, бросил косой насмешливый взгляд на Рогозова.
– С пасынком, говорите? Велик ли пасынок?
– Бороду еще не бреет, – неопределенно ответил Рогозов.
У приезжего собрались у глаз веселые морщинки. О чем он думал, не понять, не догадаться, но у Рогозова отчего-то запершило в горле, под лопатками стало холодно покалывать: он понял вопрос по-своему. Приемыш-то действительно велик, мужиком стал, а не пацаненком, в соку парень, женихаться уже может. А вдвоем с зырянкой в тайге… и рядом никого больше нет…
– Хорошо, я передам начальству, что вы просите два дня на размышление, – сказал военный, поправил кобуру на поясе и вышел из горницы. Находясь в сенцах, выкрикнул: – А офицеров все же не пропагандируйте. Может плохо кончиться.
Собаки молча проводили его за ворота. Рогозов из окна проследил, как он взлетел в седло и, врезав плеткой по лошадиному крупу, снялся с места вскачь. За ним, низко пригибаясь к конской гриве, помчался второй.
Не долго думая, Рогозов занялся делом: начал собирать себе припасы – положил в мешок вяленого мяса, которое он не раз ел в Крыму, его здорово умели делать татары, Рогозову всегда нравился его вязкий вкус, его сочность и свежесть, что, казалось бы, совсем не совместимо с любым вяленым продуктом, будь то мясо или рыба. А оно не только остается всегда мягким и свежим, но может долго храниться не портясь, плесени и загниванию не поддается. Рогозов, очутившись в положении отшельника, научился приготавливать это мясо так же искусно. Сложил в мешок и несколько кусков рыбы, завернув их вначале в одну чистую тряпку, потом в другую, чтобы рыбный дух не добрался до мяса – пропахнет мясо и невкусным станет; две ковриги свежего, только вчера испеченного зырянкой хлеба, хотя две ковриги – этого мало. А вот мясо и рыбу можно было, в общем-то, не брать – Рогозов делал это из-за перестраховки. Хлеб же надо было брать обязательно – каравай в тайге не испечешь. Положил также несколько крепких глудок соли, жестяную коробку с чаем, проверил еще раз мешок, осмотрел лямки, прочны ли они, не будут ли тереть плечи, остался доволен. Второй мешок, поменьше и полегче, приготовил для Мити. Вышел на улицу – надо было покормить собак. Те, поняв в чем дело, окружили хозяина, молчаливые, преданные, с жесткими узкими глазами, к ласке и к побоям одинаково привыкшие.
– Ах вы, собаченции мои добрые, – потеплевшим голосом проговорил Рогозов, потрепал по голове одну лайку, другую. Собаки сбились в тесный клубок – ласки хозяина для них были редкостью.
Рогозов принес собакам чугунок с остывшей похлебкой, загодя сваренной зырянкой, потом достал в кладовке сухого мяса, кинул каждой по куску. Сторожевому кобелю тоже выделил кусок, тот зажал его в передних лапах, словно кость, вгрызся старыми ослабшими зубами, роняя на землю слюну.
