Когда зырянка вернулась в хату, лицо ее было растерянным, постаревшим. Мрачный, мало на что реагирующий Рогозов посмотрел на нее сочувствующе, спросил тихо:
– Что случилось?
Та проговорила на едином дыхании, слепив все слова в одно, без пауз:
– Война, немцы на нас напали, Гитлер.
– Ну и что? – спросил спокойно Рогозов.
– Как что? Дмитрию вот бумагу прислали. На войну берут.
– Когда немцы напали, не сказал?
– Да в нонешнем месяце. Двадцать второго числа.
– Двадцать второго июня… – лицо Рогозова стало задумчивым, – сегодня – тридцатое. Семь дней идет война, а мы ничего не знаем. – Взял повестку из рук зырянки, прочитал ее один раз, другой, хмыкнул. – А ведь повезло дураку. Как никому повезло.
Зырянка сморщила лоб в немом вопросе.
– Пальцев у него на руке нет, – пояснил Рогозов. – С целой рукой его бы за милую душу на фронт загребли, под пулеметы сунули, а нет пальцев – значит, инвалид. Фронт откладывается. Двадцать второго июня, – снова произнес Рогозов задумчиво, – а сегодня тридцатое… Интересно, дойдут они до Сибири? – Зырянка сразу и не поняла, кто это такие «они». – Вряд ли. Да и нужны ли им эта прель, болота и урманы, гнус и комарье, а?
Дмитрия действительно не взяли в армию, он остался на таежной заимке бить зверя, ловить рыбу, шишковать, давить из орехов масло. Фронту помогать надо было – установили им налог, и скрепя сердце Рогозов сдавал его.
Строительство дороги, на которое приглашали Рогозова, было приостановлено. Когда не стало людей и стройки под боком, Рогозов спокойнее себя почувствовал. На всякий случай завернул на стройку, проверить, действительно ли это так. Походил среди штабелей черных, пропитанных вонючей смазкой шпал, аккуратно уложенных по обе стороны насыпи, палкой сбивал грязь, прилипшую к смазке. Веяло от брошенной стройки бесприютностью.
Склонив седеющую голову, Рогозов задумался. Свинцом набрякло лицо, подбородок и скулы тоже будто бы свинцовыми сделались, под глазами густые тени проступили. О чем он думал?.. Походил, походил, потом круто повернулся и, сгорбленный, покорный, постукивая палкой по земле, сбивая ею же сухие головки высоких цветов, двинулся назад.
Рогозов бил зверя, много бил. Если была зима – на нартах возил сдавать добычу, если лето – сплавлял по воде. Охотничал исправно. Иначе было нельзя: время трудное, и Рогозов прекрасно понимал, что если не будет сдавать мясо, шкуры, рыбу государству, если не будет делить со страной свой труд, как и каждый тыловик, не будет работать для фронта, то ему этого справедливо не простят.
Митя еще больше окреп за это время – не по дням, а по часам наливался силой, и Рогозов начал посматривать на него с опаской: конфликтовать с таким уже нельзя – махнет рукой, пусть и покалеченной, долго помнить будешь. Но тем не менее Митя исправно помогал ему – понимал, видно, и он ответственность момента, а может, побаивался, что, невзирая на увечье, отправят его поближе к фронту или прямо в армию, вo второй эшелон, ездовым: чтобы лошадью командовать, «но-о» и «тпр-ру» выкрикивать, не обязательно иметь здоровые руки.
А потом пришла победа – желанный день, весенний и яркий, как звезда, и Рогозов не знал, радоваться ему или печалиться.
Пробираясь как-то с собакой мимо законсервированной железнодорожной стройки, он заметил там движение – по рельсам, дробно полязгивая колесами, ползла довольно шустрая, окрашенная в защитный военный цвет дрезина, какие-то люди в гимнастерках с серебряными погонами обследовали штабеля шпал, утрамбованные снегом и дождями холмы гравия и песка. Рогозов, затаившись в кустах, долго смотрел на людей в гимнастерках, прикидывал, как и они, будет здесь строительство дальше продолжаться или умрет оно окончательно? Как инженер, сохранивший остатки знаний, Рогозов считал, что дорогу вести здесь не резон – все равно ее засосут болота, съедят рельсы, шпалы сгниют, комарам и мухам на корм пойдут… Нет, не дело это – вести здесь дорогу. Но так ли думают об этом специалисты в командирских гимнастерках с серебряными погонами?
На всякий случай – от беды подальше – Рогозов решил не попадаться им на глаза. Бесшумно попятился в заросли и растворился в тайге: Рогозов за эти годы настоящим таежником стал, будто тут, в лесу, родился, тут, в лесу, и вырос – достиг, чего желал. «Человек привыкает ко всему, – думал он, – в стадо посади – зверем сделается, в кроличью клетку засунь – кроликом станет, познакомь с попугаями – одним попугаем будет больше». И все-таки уставал он в тайге, когда ходил за зверем или, хватая ртом черную вонючую жижку, пахнущую железом и керосином одновременно, выуживал из болотных топей подбитых уток, – лайки его «болотную науку» не понимали, они все больше к крупному зверю тянулись. Рогозова злила эта «специализация» и он бил собак; уставал, когда вместе с легкой и злой стаей своей окружал логово колчелапого лесного хозяина, когда тянул по берегу сеть, выбирая из черной холодной воды щекура, муксуна, пелядь. А причина этой усталости одна: годы подошли, здоровье начало сдавать.
