Зырянка с приемышем вернулась под вечер, когда небесный под уже не бруснично, а клюквенно зарделся, потемневший лес наполнился гулкой тишиной и сразу в нескольких местах начали свой хлопотливый отсчет кукушки.
Встретив своих у ворот, Рогозов внимательно поглядел в глаза зырянке – вопрос приезжего не выходил из головы, – пасынку своему, но ничего подозрительного не заметил – это-то и плохо, повел головою в сторону:
– Несите ягоды в избу.
Потом, сбивая с плеч наседающих комаров, прошел в избу сам. Сел на лавку.
– Ягода добрая?
– Не очень, – отозвалась зырянка, – много ягоды солнце пожгло. Но на варенье хватит, зиму зимовать можно спокойно. – Помолчала. – Пока смородину да малину брали, а морошку, ту смотрели, где и как ее взять. Не созрела еще.
За морошкой поспеет брусника, после нее – клюква, брусничную и клюквенную завязь Рогозов тоже видел во многих падях, бог даст, будет взято и это, а с брусникой и клюквой никакая зима, никакая болезнь не страшны.
Рогозов почему-то все думал о ягодах, но тут же выбросил пустяки из головы. Сказал, что ему надо уходить в тайгу, может быть, даже надолго, до снега. Без Рогозова зырянке надлежало одной встретить двух военных, хорошо объяснить им, куда и почему ушел Рогозов, почему отказывается работать на стройке. Рогозов испытующе поглядел на зырянку: сможет она их убедить, что ему лучше жить в тайге? Сумеет ли быть твердой? Мудреная это наука – житейская дипломатия, но без нее, увы, и в тайге шагу не ступишь.
Утром Рогозов вместе с Дмитрием ушел в тайгу. Зырянка долго стояла у ворот, глядя, как они шагают вдоль реки по тонехонькому стежку, едва приметному среди травы, сгорбившиеся под тяжелыми мешками, чуть ли не с головой иногда скрывающиеся в высоких, прокаленных солнцем зарослях медвежьих дудок, от малого прикосновения роняющих на землю лаково гладкие твердые семена. Пасынок раза три или четыре оглянулся, и зырянка видела его растерянное лицо, а вот Рогозов, тот не оглянулся ни разу.
На глаза зырянки наполз туман, ей почему-то было жалко и себя, и Рогозова, и приемыша – всех вместе, почему-то страшилась она дня нынешнего и дня будущего. Никогда не боялась того, что будет завтра, а вот сейчас почему-то испугалась. Видно, человек так устроен: неизвестность всегда пугает.
Да еще примету плохую усмотрела зырянка: слишком много грибов появилось в тайге, стоят боровики, подберезовики, сыроеги, чернушки, крепкие, соком налитые, с тугими шляпками, обрызганные росой, поблескивают призывно – не грибы, а загляденье. Но только с виду загляденье. Стоит их срезать ножом либо поддеть палкой, как наружу лезут черви – непривычно темные, жирные, проворные. Усмотрела эту примету зырянка, но никому о ней не сказала, заперла в себе.
Не ведала она, что изобилие грибов в тайге отметил и Рогозов; он все – и грибы, корешки отдельно, шляпки отдельно, разглядывал, и червей даже. «Тьфу, черт!» – плевался он, бросая грибы на землю и вытирая руки чистым, вырезанным из льняного полотна платком. Можно было только догадываться, к чему эта худая примета – обилие червивых грибов, что стоит за ней, какие напасти, да лучше никому об этой догадке не сказывать. И он и зырянка, люди суеверные, не сговариваясь, сделали одно и то же.
Скрылись Рогозов с приемышем за увалом, проглотила их тайга, а зырянка все еще продолжала стоять у ворот, вслед им глядела, часто смаргивая ресницами слезы – без людей любой дом сир и глух, жить в нем одной – худое дело. Печаль наползла на лицо зырянки. Она готова была побежать вдогонку за Рогозовым и приемышем, просить, чтоб и ее взяли в тайгу, и сделала уж было несколько шагов, но остановилась, вспомнила: а дом на кого оставить?
Не на кого. Значит, надо самой в нем оставаться.
На следующий день приехали те же двое верховых – один светловолосый, смешливый, с соломенными усами и зоркими быстрыми глазами, другой – строгий, медлительный, с хмурым лицом, посеченным рябью.
Узнав, что хозяина нет дома и выслушав объяснения зырянки, приезжие переглянулись.
– Сбежал, значит, – почему-то весело проговорил светловолосый. Характер у него, видать, был веселый, не привык человек кручиниться, нагонять на себя печаль в сутолоке будней. – От черт! Я так и подумал, когда он отсрочку попросил, – объяснил он своему хмурому товарищу, – не будет он у нас работать, нет. Сколько волка ни корми…
Строгий и медлительный, не меняя своего хмурого выражения на лице, покивал, соглашаясь со светловолосым: враг народа этот граф-лесовик, что с него возьмешь. Пригрозить надо было – тогда не сбежал бы. Но не было такого приказа – припугивать.
– Когда вернется, не сообщил? – поинтересовался веселый военный у зырянки, уставил на нее свои светлые зрачки, отчего зырянке сразу сделалось тревожно, она растерялась, – язык во рту совсем перестал поворачиваться. Помотала головой: не знаю.
