У Мити кличка подходящая появилась, из Малыгина пришла, попрочнее фамилии прилипла – да что там фамилия! Фамилия – это пустяк, наносное, попадание из тысячи одно, редко фамилия отражает суть человека, истинное «я» его; Рогозов знавал человека с поросячьим лицом и повадками борова, который носил благородную старую фамилию Вяземский, а простая «смердова» фамилия Холопов принадлежала графу, храбрецу и красавцу, офицеру, удостоенному четырех «Георгиев», – словом, фамилия никогда не отражала и не будет отражать истинной сути человека, это способна сделать только кличка. Кличка у Мити была запоминающаяся – Клешня!
Как-то черной августовской ночью Рогозов проснулся от ощущения полной пустоты в доме. Вчера он, уставший, забрызганный грязью, исцарапанный сучьями, злой, уже впотьмах ввалился в дом – охота была пустой: будто бы вся дичь бесследно исчезла, сквозь землю провалилась, – гася в себе злость, стискивая зубы, разделся в сенцах, аккуратно повесил брюки, брезентовую куртку, затем, оставляя мокрыми носками следы на полу, прошел в избу.
Свалился и мгновенно ухнул в беспамятный прозрачный сон – без видений, без возвратов в прошлое, без предчувствий и маеты, которые нам, как правило, преподносят сны. Но этот сон, несмотря на свою прозрачность, был неприятно тяжелым. Рогозов хотел было закричать во сне, но не закричал – пересилил в себе крик и проснулся, схватился рукою за горло…
Тут-то его и поразило ощущение необычности, тишины, пустоты. Будто он один находился в заимке. А где жена-зырянка, где приемыш? Помаргивая глазами, попробовал вглядеться в темноту, разобрать, где домочадцы, но нет, не разобрал – мерцало перед ним что-то, струилось, шевелилось, будто живое, но все это – простое движение ночной тьмы.
Закряхтев недовольно, Рогозов поднялся с постели и босой, ощущая ступнями холодную сухость пола, прошел в сенцы, оттуда на улицу. Глянул на небо, подивился обилию звезд, толкотне в выси, хотя месяц еще только-только народился и не стал еще полноценным ночным светилом, – все вокруг было залито зловеще голубоватым мертвым светом.
Босиком прошлепал по двору за угол дома и остановился – в тени стен, сгрудившись в кучу, сидели его лайки, тоскливо мерцали их глаза. Обычно ласковые, покорные, они всегда вились возле хозяина, норовя прижаться к ноге, лизнуть в руку, заглянуть в лицо, а тут нет, – что-то в собаках было враждебное, чужое.
– Вы чего, вы чего это? – забормотал Рогозов, протягивая к ним руки.
Вдруг одна собака задрала голову вверх, ловя мерцающим взглядом звезды, и тихо, горько, вышибая у Рогозова из глаз старческие слезы, завыла.
– Чего?
Оборвав вой на высокой ноте, собака вдруг заворчала. На кого заворчала? Хозяин ведь.
– Ошалела? Пристрелю! – жестко и холодно пробормотал Рогозов.
Собака снова завыла. И тут Рогозов замер. Он уж подумал, что собаки волков чуют, вот и нервничают, в напряжении находятся, но эта мысль отпала. Во-первых, волки бы обязательно отозвались на собачий вой, а во-вторых… Во-вторых, никаких волков поблизости нет, Рогозов это знал точно. Дважды пробовали поселиться – он их выкурил. Злоба поднялась на собак в душе у Рогозова.
– Пристрелю ведь. Ей-богу, пристрелю! Пристрелю-ю-ю…
Тут к первой лайке присоединилась вторая, взрезала воздух высоким слезным голосом, припала на передние лапы, прогибаясь в спине, будто у нее был перешиблен хребет, потом и третья начала подвывать, вторя своим товаркам, страшно ощеривая узкую пасть и выкатывая из глазниц ставшие злыми и круглыми глаза.
Боком, боком, обжигаясь босыми ступнями о холодную землю, Рогозов двинулся в сторону амбаров, которых на заимке было несколько, – хранился в них разный хозяйственный припас, продукты, шкуры, рыба, хлам, что успел накопиться за годы, и его жалко было выбрасывать, разное добро его жены, скользнул взглядом по запорам. Все замки были на месте, кроме… С одного амбара замок был содран, длинная железная скоба-перехват сдернута с дужки и брошена на землю.
«Кто это? Кто посмел? – Рогозова всего передернуло. – А собаки куда глядели? Ни одна не гавкнула, о ворах не предупредила! Перестреляю всех!»
Он двумя прыжками пересек пространство, отделяющее его от амбара, рванул на себя тяжелую дверь, чувствуя, как от напряжения свело лицо, а в ноздри шибануло горьким травяным духом полыни и чернобыльника. В амбаре было темно, не разобрать, что где находится, что взято ворами, а что нет. Справа, на малом деревянном конике, всегда стоял заправленный фонарь – старая, зарешеченная проволочной обвязкой «летучая мышь», рядом с фонарем находились спички. Он пошарил рукою по конику, под пальцами громыхнула коробка.
