Потом наступает момент, когда мы начинаем жить воспоминаниями, все чаще и чаще произносим пресловутое, сентиментально-бодрое: «А помнишь?!» – радостный вскрик ветеранов, неожиданно встретивших друг друга, нас тянет за письменный стол – побаловаться пером, оставить мемуары. Случаются и пугливые ознобы в ночи, заставляющие внезапно просыпаться, холодеть – возможно, оттого, что сердце начало работать с перебоями, осекаться, а кровь – свертываться в кисельные сгустки, закупоривая сосуды, случаются и внезапные провалы памяти. Все это уже старость. Есть мудрое изречение о том, что всякая старость – это честная сделка с одиночеством. А может, по-другому: старость – это одиночество, заработанное честным трудом? Вон сколько людей, здоровых, сильных, еще способных работать и работать, угодив на «заслуженный отдых», не выдерживают этого отдыха, не в состоянии бывают осилить новый биологический ритм, одиночество, внутреннюю пустоту и умирают.
Каждый о старости судит по-своему…
Костя приотворил дверь комнаты, которая служила им с Валентиной спальней, уловил в темноте едва заметное движение, – наверное, сквозь сон Валя услышала шорох ключа в замке, щелканье двери.
Он почувствовал радость, но был и внутренний укор – в ответ на него покачал головой, ругая себя: чертова работа, полеты, север – вон дошел до чего, даже про собственный дом забыл, про жену, про то, что существует тяга к очагу, преданность родным стенам, любовь, в конце концов. Прислушался к тихому дыханию жены, позвал свистящим, немного сдавленным шепотом:
– Валюш!
Валентина уловила шепот – дыхание ее снова участилось, стало прерывистым, казалось, вот-вот и проснется она, приподымет голову, выпрямится на постели, но не проснулась – слишком тихим был зов.
Второй раз Костя звать не стал, прошел на кухню, поставил чайник, стянул сапоги, пошевелил босыми пальцами – ему было приятно кухонное тепло, шероховатость серого линолеума, ухо ласкал дробный далекий звук дождя, который воспринимается как диво, когда ты сидишь в теплом помещении, под надежной крышей, и становится настоящим наказанием, когда сыплется на голову и нечем от него укрыться: кепка, плащ, штаны, обувь уже давно промокли, их хоть выжимай, никакого спасения от этой небесной сыпи, а вместе с ней и от душевной слякоти – нет.
Безотчетная улыбка расплылась на Костином лице – он был дома. Как это здорово звучит – до-ома!
Но, черт побери, почему все спит и никак не может проснуться жена? Неужто не чувствует, что мужик в дом завалился? «Валька!» – хотел было закричать, но сдержался.
Зафыркал, засипел чайник на плите. Корнеев вырубил газ, достал из шкафчика жестяную банку с заваркой, улыбнулся по-детски счастливо – все ему тут нравилось, даже ночь сегодняшняя, – чай в банке был приготовлен по особому рецепту, его собственному, а значит, был великолепен: смешано три сорта – грузинский, цейлонский, плюс немного, для вкуса, редкий краснодарский, да еще насыпаны корешки душицы, тертая сухая мята и чабрец – крымские пряные травы, которые они с женой привезли в прошлом году из Ялты. Насыпал смеси в стакан – он всегда заваривал чай «по-ленивому», в стакане, накрывая его блюдцем, – залил крутым кипятком.
Валентина сразу услышала, что приехал муж, в тот момент, когда сквозь сон пробилось осторожное, едва приметное корябанье, Костя еще только прилаживал ключ к замочной скважине, – тогда она и проснулась. В голове мелькнула испуганная мысль: а вдруг? «Чего вдруг? – трезво спросила она себя. – Есть вещи, которые никому не дано разгадать, так они и уходят в могилу вместе с владельцами». Ее встреча с Володей – из подобных вещей. Никто никогда об этом не узнает.
Но если посмотреть со стороны, в душе все-таки сидела опаска, робость: ведь разгадать человека, какой бы сложный механизм из себя он ни представлял, можно, почти всегда можно, исключений практически нет – надо только быть хорошим наблюдателем.
«Самое важное – быть предельно естественной. Естественной и искренней», – наказывала она себе.
Подумала: хорошо, что Костя ночью приехал, а не днем – есть время для адаптации, можно привыкнуть к его появлению. Днем она была бы, как… даже невозможно определить, кем бы она была днем. Поежилась: плохо было бы ей.
Когда, заглянув в спальню, муж позвал ее, Валентина не отозвалась, лишь участила дыхание: сон в такую глухую дождливую пору бывает особенно крепок. Муж поверил в это и звать вторично не стал, отправился на кухню, затих там. Будто умер – до Валентины не доносился ни один звук.
Она захотела уснуть, но сон не шел к ней, на душе было тревожно и муторно. Минула бездна времени, прежде чем Костя снова появился в спальне, большой, бесшумный, ловкий. Отзываясь на этот приход, Валентина зашевелилась, выбросила из-под одеяла руки, потянулась, затем вскинулась разом, открыла глаза:
– Ты?
В тот же миг Костя очутился около Валентины, сел на пол рядом с тахтой, взял в ладони ее руку, вялую со сна, гладкую, нежную, прижал запястье к губам:
– Здравствуй, моя маленькая, здравствуй, моя хорошая…
Она потянулась к нему.
– Здравствуй!
– Как ты живешь тут без меня?
