Придвинув к себе старый, исполосованный лезвием топора чурбачок, стоящий на железной палубе баржи – на этом чурбачке рубили дрова, – Рогозов сел на него, вытянул длинные костистые ноги, прилаживая их к блестящим педалькам, взмахнул руками, прошелся пальцами по клавишам белого, никем и никогда не виданного в здешних местах инструмента. Но вот какая вещь: пальцы у него огрубели, не слушались они, были корявыми, посеченными, плохо гнулись, заболели сразу, едва Рогозов начал перебирать ими клавиши, – привыкли руки к другой работе, вот ведь как. Но это не огорчало Рогозова – он верил, он это твердо знал, даже душою чувствовал, что разработает пальцы, сделает их гибкими, проворными, послушными, он сможет снова играть на рояле так, как играл когда-то. Только надо не отступаться.
И хотя он фальшивил, спотыкался, все равно то, что Рогозов извлекал из рояля, казалось Мите Клешне колдовским, размягчающим душу и тело, слезы навертывались на глаза от этих звуков, и ему, такому жестокому, грубому, хотелось пожалеть себя и отречься от себя же, от своего прошлого, повиниться за зло, которое причинил людям, а бывало и тайге, зверям в ней, и даже захотелось полюбить этого человека – Рогозова, которого он до того ненавидел, что порой хотел пристрелить. И пристрелил бы, но ныне ведь от милиции нигде не скроешься, даже в самом глухом урмане найдут, они даже иголку в стогу сена способны отыскать – в милиции ныне работают такие же сообразительные и умелые таежники, как и он сам.
Матросы, работавшие на баржонке, повыскакивали на палубу из своих темных углов, из машинной конуры, из кубрика, заслушались. А Рогозов все играл и играл, и никто его не останавливал и не торопил сгружать белого лебедя на берег, а баржонку – гнать дальше, брюхом скрестись по перекатам, пробираясь с одного места на другое.
В тайге сейчас объявилось много разных пеших партий, вооруженных мудреными приборами, кое-где уже стояли ногастые высокие вышки, которые Митя Клешня в своих охотничьих вылазках старался обходить стороной – боялся, что остановят, документы начнут требовать, а этого он не любил, но потом осмелел, стал приближаться к ним, узнал, что партии эти, распугивающие зверя, заставляющие делать его круги по тайге, мешающие охоте, – геологические, а шумные веселые люди, работающие на вышках, ищут земляное масло.
«Что ж это такое – земляное масло? – настойчиво вопрошал Митя. – Лекарство, что ль, или наоборот? Мазнешь таким маслом по руке – и сразу образуется язва, которую лечи не лечи – ни за что уже не заживет. Может, холера какая? Тиф? Может, это для оружия, чтоб с американами бороться? Что это, а?»
Геологи смеясь поясняли: «Нефть». Митя Клешня морщил лоб, но понимал пока плохо. Вроде бы и слышал о ней, о нефти, вроде бы и сам видел, а точно не знает.
Поскольку стоянки пеших партий располагались в основном вдоль рек, то к ним и от них постоянно ходили катера, баржонки, вроде той, что привезла белого лебедя на рогозовскую заимку, плоскодонные корветы и дредноуты, пароходы с высокими дымными трубами – в общем, все, что по реке бегать и ползать способно, что возит геологам крупу, хлеб, инструменты, приборы, бензин, спирт, одежду, зарплату, хотя зарплата в тайге все равно ни к чему, инструкции и прочее, прочее, прочее… Обычно суденышки эти суетны, крикливы, и люди, работающие на таких дредноутах, считают, что никого на свете, кроме них, главнее нет, они вершители всего – и жизни, и судеб, и тайги, и рек, от них, только от них зависит, будет ли открыта в здешних местах эта самая нефть или нет, будут ли реки в нынешнем году глубоки и полноводны или же обмелеют донельзя.
А тут крикливые матросы замерли на палубе, внимая неведомым звукам, притихли. Митя Клешня, как и они, молча слушал. Вот Рогозов в последний раз прошелся ноющими усталыми пальцами по клавиатуре, опустив голову с рассыпавшимися волосами. И колдозство сразу кончилось.
По палубе шустро забегали матросы, среди них гулко топающей поворотливой глыбой выделялся лохматый мужик, который ходил давеча с веревочной петлей к сосне, чтобы закрепить баржонку подле берега, не дать ей уплыть, покрикивал громко на товарищей:
– А ну, шевелись, орелики, достойно сгрузим ведмедя на берег.
– Только не поцарапайте, – попросил Рогозов, поднялся с чурбака.
– Не боись, папаша, поцарапаем – не страшно. Третья мировая война от этого не стрясется. Белой краской замалюешь, поплюешь, пальцем размажешь, еще лучшее будет, – сердечно отозвались на просьбу «орелики».
– Я вам заплачу, я вам заплачу-у, – замахал руками Рогозов, – только не повредите инструмент. Пожалуйста! Это же «Беккер»! «Беккер», понимаете?
– Понимаем, – с умным видом покивали «орелики», переглянулись: «Беккер» – это что, сорт дерева, из которого данная музыкальная штуковина сотворена, или название блесткой белой краски, отдающей таким сильным радужным отсветом?
– Марка рояля, – пояснил подопечным «ореликам» шкипер, образованный парень, по пояс высунувшийся из рубки, – видите, вон над крышкой золотое тиснение? Иностранными буквами: «Беккер». Знаменитая фирма.
