Огляделся Рогозов повнимательнее, посмотрел, что кругом творится, подсчитал деньги, которые у него были, прикинул запасец золота – и такой у него имелся, правда, очень небольшой, собирал по крупицам, когда на охоту ходил, случалось даже, что, пластая убитых глухарей, находил у них в пупках меленькие зеленые кремешки-золотинки, в предзимье птица всегда с песчаных куртин, с земли, с речных кос склевывает камешки, чтобы в морозы, когда глухари и тетерева только зеленой хвоей и питаются, было б чем перетирать, перемалывать эту грубую, жесткую и невкусную пищу. Подсчитал свои средства и неожиданно подумал о том, о чем забыл, кажется, совсем – для краткого человеческого бытия пища духовная не менее важна, чем пища телесная.
Какой-то перелом в нем произошел. Иным человеком почувствовал себя Рогозов, на лице все чаще стала проступать умиротворенность, словно у странствующего богомольца, глаза угасли, появилось в них что-то отрешенное, далекое от прежних его забот.
Однажды, не говоря ни слова, он оделся во все лучшее, что у него было, и пешком ушел в Малыгино – как когда-то зырянка, – там сел на пароход и поплыл на юг. Обратно вернулся нескоро. А когда вернулся, Митя Клешня не узнал его – это был седой, тщательно причесанный франт со скибочкой ровно подстриженных усов, одетый в аккуратнейшим образом выглаженный – ни единой морщинки – костюм-тройку, в белую, как сахар, сорочку, при галстуке – неярком, вполне подходящем для рогозовского возраста, с затейливым тяжелым перстнем на руке. Приехал не пустой – привез три чемодана, набитые книгами. Такие книги Митя Клешня и не видывал-то никогда, они были больше похожи на тетради, на толстые журналы, а не на книги, страницы сплошь исчерканы линейками, среди линеек было небрежно рассыпано пшено каких-то замысловатых веселых значков.
– Что это такое, а, батя? – открыл изумленно рот Митя. После той стычки он иногда звал Рогозова «батей», и, надо заметить, Рогозову это нравилось, губы у него растягивались в улыбке. – А?
– Ноты, – коротко ответил Рогозов.
– Для чего они? – спросил Митя.
– Это музыкальные тексты, гениальные произведения, созданные в разные века. Бетховен, Шопен, Рахманинов, Лист, Чайковский.
– О-о, – уважительно округлил глаза Митя Клешня.
Но то, что он увидел на следующий день, повергло его в еще большее изумление – к берегу, как раз напротив их заимки, приткнулась маленькая скрипучая баржонка-самоходка, распластанная на воде, как блин, – по здешним, часто мелеющим рекам ходят только плоскодонные суда. С палубы баржонки сбросили веревочный конец, который здоровенный лохматый мужик с непроспавшимся злым взглядом проворно сунул себе под мышку и, спрыгнув с палубы, двинулся к раскидистой сучковатой сосне, вольно растущей на берегу. Там закинул петлю на толстую узловатую ветку, для проверки пнул ногою низ сосны, самый комель – сосна стояла прочно, можно было ее и не пинать, – махнул рукой: скидывай на берег сходни.
На палубе баржонки, на подстеленном брезенте стояло белое сверкающее диво, схожее с огромным лебедем, – Митя Клешня никогда не видел такого. Внизу у лебедя, как заметил он, красовались две блестящие педальки.
Рогозов, улыбаясь, спустился с берегового взлобка вниз, к барже, по хлипкой слеге вскарабкался на палубу, с оценивающим видом походил вокруг лебедя, склоня голову набок.
– Це-це-це-це, – цокал восхищенный Митя языком, стоя на берегу.
А Рогозов, проверив, не исцарапан ли лебедь, не потерты ли бока в плавании, подошел к нему, нажал ногою на одну из педалек. Митя Клешня даже глаза закрыл – показалось: должно произойти что-то такое, что-то такое… Но ничего не произошло. Рогозов тронул ногой вторую педальку, подвигал несколько раз ею – опять ничего. Потом откинул крышку, и Митя Клешня увидел, что белый лебедь имеет длинные прочные зубы, искристо поблескивающие на солнце, наверное, сунуть в эти зубы руку, подумал он, – враз оттяпает. Рогозов не испугался зубов, ткнул пальцем в один из них, и над тихой черной рекой, над летним берегом, над травами и злаками, над густыми недобрыми соснами взметнулся и повис звонкий чистый звук, за душу прямо-таки хватающий. Митя звуки подобные уже слышал – по радио. Оказывается, огромный белый лебедь, стоявший на палубе плоской замызганной баржонки, был музыкальным инструментом. И каким! Почище пятнадцати или двадцати звонкоголосых гармоник вместе взятых.
