Помогал Воронкову бывший «моряк» – Окороков. Был Митя Клешня, как казалось Корнееву, прижимист, себе на уме и – словно в том «уставе мзитарикарюпской армии» – во время боевых действий не прочь завести торговую сделку с противником, во время атаки уползать назад, «за бутербродом», во время разговора с начальством дать несколько руководящих указаний и открутить пару пуговиц на «евойном» пиджаке. «Форменную» шляпу по случаю морозов Митя Клешня сменил на огромный лохматый треух, сшитый из волчьего меха, посверкивал из-под него маленькими напористыми глазами.
– Можно это… на минуту вас, а? – прокричал Митя Клешня, перебивая лязганье бурильного ключа и рев дизеля.
– Можно и на две, – Корнеев никак не мог избавиться от ощущения промаха, от досады и горечи: откуда же тут взялась глина? – Ну?
– Я в район ездил, на права экзамен сдал. Хотелось бы на вездеходе поработать. – Окороков снова высверкнул из-под заиндевевшей шапки взглядом, переместил огонь вправо, за борт площадки, ближе к балкам, где скрытая темнотой стояла «атеэлка». – Как?
– Никак. Штатной должности на буровой нет. Работай там, где работаешь. Имеются еще вопросы?
Глаза под лохмами меха погасли, лицо Окорокова сделалось чужим, даже враждебным.
– У матросов нет вопросов, – сказал он.
По техническому расписанию буровой было положено иметь «ходячую матчасть» – грузовую машину, трактор, бульдозеришко какой-нибудь, а вот по расписанию штатному к этой «матчасти», как ни парадоксально, людей не полагалось.
Техникой при переброске грузов или по другой какой необходимости пользовались и управляли либо сам Корнеев, либо Синюхин, реже Воронков – люди, у которых были шоферские права, хотя, признаться, очень-то машиной не попользуешься – кругом болота: три километра в одну сторону – и конец гриве, три километра в другую, столько же в поперечнике, а вокруг – бездонь такая, что не только трактор, а и сорокаметровую буровую всосет в себя, с макушкой накроет ее ржавой водой и гнилью. Зимой простора больше, топи промерзают до дна – можно ехать влево, можно вправо, болота, тундра – все становится единой площадкой.
Невеселым шел Корнеев по тропке, пробитой в мякоти снегов, все оглядывался на облепленную снегом, длинными ледяными космами-сосульками, свисающими с перекладин, вышку. Будто толченое стекло скрипел сыпучий морозный снег под ногами, даль растворялась в непроглядной мге. Много земли кругом, даже слишком много, а живет человек лишь на одном пятаке и обихаживает только этот пятак, домом своим родным считает. Если больше места захватить – он их обиходить, обжить не сумеет. Да и никто не даст.
Остановившись у своего балка, Корнеев прислушался. Было тихо, но в следующий миг почувствовал: рядом кто-то находится и безотчетно, не понимая еще, кто это – то ли зверь, пригнанный морозом к жилью, к теплу, к еде, то ли человек затаился, – стремительно обернулся. Изумился:
– Вика, ты?
Из ночной мги ступила стройная фигурка девушки.
– Ты же замерзнешь тут. Чего ради? Ждешь кого-нибудь?
– Вас!
Вот еще новость! – Корнеев несколько опешил от этого неприкрытого признания – Вика же ждет его ночью не ради того, чтобы подписать бумажку на получение макарон или сообщить, какая будет завтра погода. В нем шевельнулось что-то сочувственное, захотелось в эту сирую минуту нырнуть куда-нибудь в тепло, отдышаться, прийти в себя, дождаться там утра. Может быть, даже вместе с Викой… В следующий миг он легко взял Вику за плечи, повернул ее лицом к столовой, подтолкнул!
– Иди домой, Вика.
У нее безвольно опустились руки, Вика повернула голову, прошептала:
– Зачем же так?
Корнеева ее вопрос встряхнул, в нем что-то дрогнуло, он понимал, что ведет себя странно с точки зрения обычного мужчины. И он притянул к себе эту хорошенькую девчонку, ощутил ее дыхание, заговорил, но снова не так, как заговорил бы любой на его месте:
– Если б это в городе было, Вика, я бы за тобой приударил, обворожил бы за милую душу, отдельный столик в ресторане заказал, шампанское и икру, и мы бы красиво провели время. А здесь?
– Не то говорите, Сергей Николаевич. В городе вы мне не нужны.
– А здесь, Вика, ты мне не нужна. Никто не должен нарушать старый житейский принцип… – Он поморщился: пошлость ведь говорит.
Ощутил взгляд ее, невидимый в темноте, какой-то бессильный, обиженный. Викины плечи приподнялись по-птичьи, все ее тело встряхнуло, словно она задыхалась. Вика отчужденно отстранилась, сказала холодно:
– Простите, пожалуйста!
