Очутившись в балке, Корнеев сразу лег спать, но ворочался в постели долго, вздыхал, ощущая вполне объяснимую неловкость, сон не шел: он словно бы из измерения земного попал в измерение фантастическое, инопланетное – за стеной трещал мороз, скрипел снег, бормотала трудолюбивая буровая, терзая земную глубь, во всем этом виделось ему что-то романтическое. Подумал, что, действительно, на вышке работали романтики, как, впрочем, и практики, которым на лапу «башли кидай», желательно побольше. И те и другие осваивали Сибирь… Еще Корнеев слышал, как над балком летала тяжелая грузная птица, кривлялась и щелкала клювом, задевала перистыми лапами за ветки деревьев, ухала, шипела безобразно. Сова. Кажется, это была сова. Сквозь прозрачное забытье он ощущал вполне внятную опасность, хотел было вынырнуть из этой липкой прозрачности, разобраться что к чему, но забытье оказалось прочным, он не одолел его и, совсем сломленный, заснул.
Утром, разгребая руками хвою и сине-черный рассветный воздух, скорее угадывая изгибы тропки, чем видя их, вприпрыжку, будто образцово-показательный школьник, боящийся опоздать на занятия, Корнеев побежал на буровую – как там дела?
Под самое утро Синюхин проверил скважину, результат был плохим: они разбуривили глину, тот самый земной материал, который напрочь исключает присутствие нефти. Хоть работу останавливай, что, возможно, и правильно было бы: впустую сгорают государственные деньги. Звук буровой был скорбным, надрывным – не было в треске дизелей ничего радостного, – звук поражения, вконец проигранной баталии.
– Слушай, Николаич, я хотел бы поговорить с тобой, – Синюхин освободил шею от намотанного на нее шарфа. На шарф налип снег, лед, иней, Синюхин соскреб все это ногтями, собрал в горсть, бросил под ноги.
– Приходи в балок, потолкуем, – в глотке от холода запершило, защекотало, рот обмерз, покрылся белыми бусинами, стал пушистым, словно у Деда Мороза, Корнеев закашлялся.
Откашлявшись, поглядел на часы – до рассвета еще есть время, но гостей поднимать надо. О чем мы думаем, к чему стремимся, когда нам плохо, когда за глотку цепко схватили и держат обстоятельства, в каком спасительном уголке души мы пережидаем непогоду? И не потому ли так тревожно грохочет, рвется на куски сердце – совсем негде от этого грохота укрыться, – не уйдешь ведь от собственного сердца, нет такого уголка, где можно было бы от него спрятаться.
Было еще темно, но мрак кое-где уже разрядился, в него будто белых углей накидали – это, похоже, был призрак солнца, находящегося пока далеко-далеко, а может быть, тень луны – кто разберет? Надо ждать по меньшей мере два часа, прежде чем появится само светило, но Костя и Карташов, освещая себе путь фонарем, ушли по тропке в Малыгино. Едва они затворили дверь, как на пороге появился Синюхин – сейчас он вполне оправдывал свою фамилию, – синий от холода, с высветленными от мороза подглазьями, покрытый инеем. Подышал на руки, подсел к ухающей пламенем буржуйке, коснулся пальцами ее боков.
Сергей уже думал о том, что на ночь надо будет выделять одного дежурного умельца, который ходил бы из балка в балок, подбрасывал в печушки дров, хранил тепло в жилье, не то балки за ночь остывают так, что по углам морозная махра висит, в ведрах вода покрывается льдом.
Донцем самодельной, сваренной из нержавейки кружки он проломил лед, зачерпнул воды, плеснул себе немного на руку и, обжигаясь, охая, протер щеки, глаза, виски, подбородок. А что, хорошее дело – ночной дежурный. И за ребятами заодно будет присматривать: мало ли с кого во сне может сползти одеяло и припечататься к раскаленному боку печушки, особенно если работничек спит на втором ярусе и одеяло обычно большим вялым птичьим крылом свешивается с койки.
И еще одна вещь – надо будет обязательно внедрить ее, Корнеев видел это в кержацких становьях, – в какой балок ни войди, с ног чуть ли не валит кислый, застойный запах обуви, портянок, потных носков и ног. Но не вынесешь ведь носки и портянки на улицу, не бросишь на морозе – их высушить надо, поэтому обмотки все размещают в балке, и висят они, благоухают, парят. Если какая-нибудь нежная дамочка случайно окажется в помещении, где спят снявшиеся с вахты орлы, – запросто в обморок грохнется. Опытные бродяги-кержаки, борясь с кислым духом, пилят сосновые чурбачки, раскалывают на несколько частей, суют их под кровать. Сырая сосна поглощает все запахи – съедает их напрочь, воздух начинает отдавать смолой, корьем. И топливо заодно сушится – сосновые полешки горят потом, как порох. Век живи – век учись.
